Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

* * *

C большой воды мы свернули в своё русло под вечер, и до Прорвы оставалось ещё грести да грести. Рукав принял нас тишиной, берега сошлись ближе. Лесные вытащили из-под банок свои котомки, приготовили мешки со своей долей добычи, и теперь сидели с ними в обнимку. Кряж разглядывал берега так, будто проверял, всё ли цело стояло без него.

Вдруг с поворота у горелой сосны свистнуло: два коротких, один длинный.

Я поглядел на берег. Ивняк стоял густой — хоть глаза сломай. И только когда свист повторился, из этого пустого ивняка поднялись трое. Среди них я узнал Сороку. Умеют, лешие.

Только умение умением, а место было не то. Лесные дозоры, насколько я помню, сидели у самой Прорвы. Досюда от их кручи — полдня ходу.

— Суши вёсла.

«Навь» покатилась тише. Сорока уже прыгнул в долблёнку, спрятанную тут же в осоке, а с борта его углядели:

— Сорока! Малой!

— Дядька Кряж! — Сорока чуть не перевернулся вместе с долблёнкой. — Живые! Все живые, я считал! А у нас Марфа двойню родила! А Жила на кабанов с рогатиной ходил, они ему огород перепахали, так он их гонять, а они его! До сих пор хромает!

— Кто, кабан?

— Жила!

Лесные заржали всем десятком. Долблёнка стукнулась о борт, Сорока перевалился к нам, и его затискали. Мужики с луками остались на берегу — стояли, улыбались в бороды, махали своим.

Я дал им поорать, а потом поймал Сороку за плечо.

— Малой. Вы отсюда с каких пор дозор держите?

Сорока разом сдулся.

— Пару дён, — сказал он, пряча глаза. — Дед велел посты выдвинуть. Тут мы, да на Горбатом песке ещё, да у сухой протоки.

— Отчего велел?

— Не велено сказывать. Дед сам скажет, он встретит… — Сорока помялся и поглядел на меня несчастными глазами. — Дядька Кормчий, ты только деду не говори, что я место наше показал. Мы ж таиться должны были и глядеть. А я как Кряжа увидал — ноги сами встали…

— Не скажу. Садись вон к Кряжу, рассказывай про кабанов.

Он ускакал на банки, и там снова загалдело, а я повёл «Навь» дальше и думал уже не о доме. Корч выдвинул посты на полдня от деревни. Старик, который три поколения прятал род так, что о нём на реке не знала ни одна живая душа, теперь рассадил лучников по дальним кустам. Таких перемен от хорошей жизни не делают.

До Прорвы догребали в сумерках. Гул её поднялся из-за поворота раньше самой воды, и молодые завертели головами, а когда открылись воронки и белая грива посреди русла, на банках стало тихо.

— Не пялься на середину, — буркнул Брага. — Середина для покойников. Наша дорога вдоль бережка идёт, смирная.

— Дык темнеет, дядька Брага…

— Ему, — Брага кивнул на корму, — темней воды не бывает. Сиди да греби помалу.

Я вёл лодью по смирной полосе под самым берегом. Дно шло под ладонью знакомое, как собственный двор. За Прорвой река отпустила, раздалась, и по левому борту поднялась круча.

Наверху горели огни.

Деревня высыпала на кручу вся. Отсюда они провожали Кряжев десяток в поход, отсюда теперь глядели, считали головы на борту, и бабий голос наверху первым сорвался на крик:

— Живы-ы-ы! Все десятеро, бабоньки!

И круча взвыла. Пока «Навь» подходила к отмели, вниз по тропе уже сыпался народ, и первым спускался Корч.

Он дошёл до кромки раньше всех и считал своих, да наших, пока мы подваливали.

Дальше началось такое, что хоть вёсла суши надолго. Кряжа сняли с борта и понесли — он отбивался и требовал поставить его наземь, потому что он при оружии и при чести. Хромой Жила обнимался со всеми подряд и каждому пересказывал про кабанов, и с каждым разом кабанов становилось больше. Наши тоже сошли, и лесные тискали их без разбору — за то, что вернули своих живыми.

Доля их легла на отмель: связки топоров и наконечников, соль в рогожах, ткань, два котла и много другого полезного в хозяйстве. Лесные щупали железо и цокали, а Кряж над добычей степенно пояснял, что почём взято, и врал, по-моему, не больше половины.

Корч во всём этом не участвовал. Он отвёл меня подальше, встал и помолчал, собирая слова. Вблизи стало видно, как он сдал: щёки запали, под глазами темно. Старик ночей не спал.

— По моим протокам чужие шарились, Кормчий, — сказал он.

— Когда?

— Дня четыре тому. Лодка малая, а на ней двое. Вроде как рыбаки при сети, да только сеть ту ни разу не мокнули. И места глядели не рыбные. Стоянки глядели: где пристать, где берег твёрдый.

Он перевёл дух.

— А пару дней назад снова. Четверо уже на двух лодках. Недалеко от прорвы шарились, по лесу все ходили. Думали, что тихо ходят. — Он усмехнулся углом рта, коротко и без веселья. — По моему лесу тихо не ходят. Мои их вели от входа до самой Прорвы. Они на кручу лазали, Кормчий. Вот на эту. Сидели до света и глядели, как вода ходит. А после снялись и ушли.

— Твоих не углядели?

— Моих? — Корч даже не стал отвечать, только бровь поднял. — Ты сам нынче моих у горелой сосны углядел? То-то. Но мне, Кормчий, от того не легче. Три поколения про нас не знала ни одна собака. А теперь чужие люди на моей круче сидят и мою воду глядят. Я с той ночи посты выдвинул. Я, Кормчий, ночами не сплю. Ты мне прямо скажи, без жалости: мне род в глухомань поднимать? Есть у нас место, старое, дедово ещё. Худое место, голодное, но глухое.

Сухая сеть. Мереные стоянки. У Третьяка на Яру — «купцы», которые гребут вразнобой. Точно разведка. Да к тому же они явно ищут Хлынов.

— Род не поднимай, — сказал я. — Рано. Они покуда глядят — стало быть, и срок у нас есть, и сроком этим я распоряжусь сам. Дозоры держи, как теперь держишь. И если ещё раз сунутся — возьмите мне их.

— Живыми?

— Хоть одного — живым. Мне с ним говорить надо: кто послал, что велено глядеть, когда назад ждут. Остальных — как выйдет.

— Возьмём. — Корч кивнул. Похоже, это он решил ещё