Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

Толпа грохнула. Гнус переждал и поднял палец.

— Первое ядро, врать не буду, мимо ушло. Поздоровалось только. А второе — в самую скулу струга. Я такого и не видал, братцы: был струг — и нет струга, одни щепки летят да Осмолово пузо в небе кувыркается…

— Пузо потом из воды выловили, — вставил Бес. — Вместе с Осмолом.

— Живого! — подхватил Гнус. — И вот тут Голова наш учудил первое чудо. Мы-то думали — повесит. А он что сделал? Раздел всю заставу до исподнего, разул до босых пят и погнал пешочком. Вдоль бережка. Через те самые деревни, какие они грабили. Идёт, стало быть, грозный Осмол босичком, рубашонка на ветру, а из каждого двора на него бабы глядят. И собаки. И ребятня свистит.

— Так им! — рявкнули из задних рядов. — А заставу, заставу-то⁈

— Спалили, — сказал Рыжий.

От его слова по толпе прошёл такой вздох, какого Гнус не добился всем рассказом. Рыжему верили сразу и во всём.

— Спалили, — подтвердил Гнус и тут же понёсся дальше: — А на второй заставе, братцы, мы и воевать не стали. Там до нас навоевали. Подходим, слышим — за поворотом ор стоит, как на торгу в недород. Выгребаем. Мать честная: застава стоит, а вокруг неё мужиков сотня, с кольями, с баграми, и все орут. Осада у них! Вторые сутки, слышь, осаждают. А со стены им десятник Хомут отвечает, тощий такой, голосок визгливый. И знаете, чего не поделили? Стражник у них там был, Шилом звать. Так этот Шило у мужика Фильки плот угнал, у Куприяна баню спалил да у бабки козу свёл!

— Это ж талант надо, — крякнул кто-то из мужиков.

— Талант! — согласился Гнус. — Ну, Голова наш поглядел на это вече, да и говорит Хомуту: открывай, мил человек, ворота, складай железо. А Хомут со стены визжит: не открою! Меня мужики на вилы подымут, им только ворота отвори! Сидим, стало быть. И тогда Голова говорит Хвощу: а сыграй-ка им, Хвощ, чтоб открылось. Да вы рты-то откройте, люди добрые, кто на берегу!.. Это он мужикам кричит, чтоб не оглохли. Мужики рты открыли — так с открытыми ртами и простояли до вечера. ГРОХНУЛО — и ворота с петель. И выходит Хомут со своими стражниками, смирные, как овечки стриженые.

— А Шило? Шило-то куда⁈

— А вот тут, братцы, слушайте, какой у нас Кормчий судья. — Гнус понизил голос и перегнулся с бочки. — Мужики-то Шило разорвать хотели, уже и рукава закатали. А Голова не дал. Он Шило к отработке приговорил: Куприяну — баню новую своими руками срубить, Фильке — плот связать, бабке — на козу заработать. И мужикам строго-настрого наказал: не бить, не цукать, пущай работает. И заставу не спалил — отдал её Гудиму-плотогону, вот такому мужику, с голосом как било. Держи, говорит, Гудим, порядок, а мыта чтоб на реке больше не было вовек.

Я слушал из тенька и дивился. Врал Гнус на удивление мало. Он раскрашивал, развешивал, пускал петуха, где надо, — но нить держал честно, и Бес, сидевший при бочке суровым приставом, поправлял его за весь рассказ раза три, не больше. Зато народ радовался как дети, ей-богу.

Про куний караван Гнус рассказал коротко — ночью, мол, с бочки орал уже, повторяться не станем, — и толпа загудела было обиженно, но Гнус вскинул руки:

— Тихо! Тихо, люди! Потому что дальше, — он выдержал страшную паузу, — дальше было Устье. А под Устьем, братцы, была ночь, какой я в жизни не видал и, даст бог, больше не увижу.

И стало тихо по-настоящему.

— Глеб реку запер. Лодьи борт к борту связал, настил поверх положил — плотина, стена на воде. За стеной — его флот. На берегу — вильцы, ордой глоток, у идолов своих режут кого-то, воют, к рассвету приступ готовят. А в городе наши сидят, устьинские, и у них ни стрел, ни сил — одна ночь им осталась. И вот Голова говорит: будем плотину жечь. Куньи струги, какие побитые, смолой набьём — и в неё. Только струг, братцы, сам не поплывёт, его до самого конца вести надо, рукой. А струг-то горит… — Гнус сглотнул. — Четыре струга было. Первый Голова себе взял. Не дал никому.

Толпа повернулась ко мне. Я глядел на Гнуса и думал, что зря его не остановил на заставах.

— Второй Бес взял. Третий — Рыжий. А четвёртый, — Гнус шмыгнул носом и вдруг приосанился, — четвёртый, стало быть, я. И вот идём мы, четыре смертника на четырёх кострах, стрелы уже по бортам стучат, а я, дурак, чего делаю? Пою. Горланю на всю реку, братцы, как на свадьбе. Отчего пою — сам не знаю. Страшно было так, что-либо пой, либо помирай, ну я и выбрал.

— Хорошо пел, — сказал Рыжий.

— Слыхали⁈ — взвился Гнус. — Рыжий сказал — хорошо! Он за всю жизнь трёх слов не потратил, а тут — хорошо! Запомните этот день, люди!.. Ну вот. Подвели мы струги — и в воду. А вода майская, братцы, она ласковая, как тёща. И вот тут-то Волк наш приказ и порушил. Ему велено было стоять поодаль. А он видит — смола занимается худо, а с плотины уже багры тянут, отпихивать. И он «Навь» — под стрелы, в упор. Болтами плотину смёл, а нас четверых из воды повыдергал, как щурят. Меня за шкирку тянули, я уж и не грёб, я булькал…

— А плотина⁈ Плотина-то⁈

— А плотина, — сказал Гнус тихо, — занялась.

И он рассказал, как занялась. Как огонь пошёл по смоле от струга к стругу, как лопались канаты и горящие лодьи несло по чёрной воде, как ревели на берегу вильцы и как с городской стены, где уже прощались с жизнью, кто-то заорал первым — «наши-и-и». Гнус рассказывал, раскинув руки, и пламя у него вставало до неба, и, честно сказать, завышал он не сильно.

— … а поутру вышли мы к городу, и встречало нас всё Устье. А Глеб с Вепрем — на верёвочке. Вепря, правда, Волк не довёл, — Гнус развёл руками, — у мачты поговорил. А Глеба народ устьинский сам судил, всем городом, на площади. И приговорил. Вот