Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

И пошло по кругу. Мешок, пазуха, гайтан, ремень — и на каждом круге они сами себя били по рукам. Тут не поспеешь, там разобьёшь, здесь вывалится. Всё их привычное ношение — нож в ножнах, тул у бедра, кошель на поясе, зуб на шее, прочее в мешке — под новый груз не годилось никак. И они упирались в это лбами, честно и всё злее.

— Да что же такое, — Волк пристукнул ладонью. — Выходит, некуда его деть, горшок твой малый? Выходит, всё едино коробом возить, а в дело — в руке, по одному?

— Выходит так. Если носить по-старому. — Я поднялся из-за стола. — А мы будем по-новому. Глядите и запоминайте, показывать буду на себе.

Стол развернулся ко мне. Даже Жучкова ватага в углу привстала над своей яичницей.

— Первое — пояс. — Я провёл ладонью по ремню. — Шире вашего вдвое, кожа двойная. Второе — лямки: два ремня от пояса вверх, через плечи, на спине крестом. Третье — на том кресте, сзади, своя опора, потому что туда спинной груз вешается… И вот теперь главное, мужики. Груз — не в одном месте. Груз размазан по всему телу, каждой вещи своё гнездо. — Ладонь пошла по местам, и стол следил за ней, не дыша. — Болты — на боку: рука упала, взяла, зарядила. Горшки — в малых сумках, на груди, каждый в своём гнезде с клапаном. Рванул — и он в ладони, и глядеть не надо. Серники, трут, зуб — в сухом вощёном кармане тут же, у сердца. Так огонь всегда при тебе. Склянка с основой да тряпица скаткой — на правом боку. Посекли — сам обмыл, сам замотал, дальше воюешь. Топорику петля на правом. И всё прижато. Всё подогнано. Прыгнул через борт — ничего не грохнуло, не съехало. Плечи несут, пояс держит, спина своё везёт. А руки, — я развёл пустыми ладонями, — руки свободные.

Я договорил и сел.

А Волк стоял.

Он поднялся где-то на середине — я и не заметил когда — и теперь стоял, глядел на меня, а руки его сами, без хозяина, ходили по собственному ремню. Трогали. Вешали невидимое. Срывали. Губы шевелились: он шёл на сцепку — прямо здесь, посреди корчмы, сигал через борт, рвал горшок с груди, кидал, — и по глазам было видно каждый шаг этого боя.

— Я в железе сызмальства хожу. Как топор держать — учили. Как щит носить, как сулицу метать — учили… А этому никто. Понимаешь? Никто и никогда. Мы же на сцепку как ходим: нож тут, тул там, остальное — кучей у мачты, и в свалке к той куче не пробьёшься… Я на бусурманском купце, вот при всех скажу, — я тогда фитиль запалить не мог. Огниво на гайтане, а он под кольчугой съехал, рву его, зубами рву, но куда там!.. — Он рубанул воздух ладонью. — А тут — всё по местам. Как у Микулы в кузне: рука упала — инструмент взяла. Ну и задумка, Кормчий. Вот это ты только что жизнь мне облегчил.

— Лучше и я не скажу, — согласился я.

— Погодьте! — Гнуса распирало давно, и теперь прорвало. — А про главное-то! Пожрать! Вот вы ржать приготовились, а я дело говорю: битва — она когда кончится, никому не ведомо! С утра началось, к вечеру ты голодный, руки трясутся — какая с тебя война на пустое брюхо⁈

Стол набрал воздуху — и не заржал. Потому что я поднял руку.

— А ведь дело говорит.

Гнус, приготовившийся обороняться, поперхнулся.

— Голодный боец — полбойца. Потому сумку сделаем на пояснице. Чтоб руку протянул сухарь зацепил и в рот. И баклага при ней. Вода в деле нужнее еды… Так что запоминай, Гнус: эта сумка — твоя придумка. Так людям и скажем.

— Моя?.. — Гнус обвёл стол взглядом, ожидая подвоха. Подвоха не было. И его начало раздувать. — Моя придумка! Слыхал, Бес⁈ Ты ржал — а сумка Гнусова! Так и звать будут!

— Это ж надо, — сказал Бес с чувством. — Всю жизнь человек мечтал прославиться. И вот. Сумкой.

— Завидуй молча!

— Теперь из чего шьём, и это последнее. — Я прихлопнул балаган ладонью. — Кожа пойдёт на ремни да на окантовку, и всё, потому что кожи на три сотни бойцов не напасёшься, разоримся. Гнёзда и сумки сделаем из толстого полотна, в два слоя, воском пропитать. Воду держит не хуже кожи, цена — грош, порвалось — любая баба за вечер зашьёт… И гнёзда съёмные: вешаешь на сбрую, что делу надо. Стрелку — болтов вдвое и никаких горшков. Абордажному — горшки да топорик. Одна сбруя на всякую войну.

Волк взял кружку, обнаружил, что пустая, и поставил обратно.

— Кормчий. Я гром видал. Паруса косые видал. Видал, как ты князей на бочонки сажаешь… И вот чем ты меня доконал. Ремнями с кармашками.

— Не ремнями, Волк. Тем, что за ними стоит… Ну? К кожевнику?

— К кожевнику. — Волк поднялся. — Только сперва на двор. Я свою снасть на стол выложу, всю, как в дело хожу. Разложим рядком, приладим, что куда. И кроить будете на мне.

— Э! — оскорбился Бес. — А образцовая стать у нас чья?

— А сцепка у нас чья? — отрезал Волк. — На мне кроить. Я в этой сбруе первым на чужой борт пойду — стало быть, мне и мерка.

И вышел первым, на ходу прикидывая пальцами по поясу.

— Слыхал? — шепнул Гнус Бесу. — Первым пойдёт. Это он так сказал — или взаправду?

— Взаправду, — сказал Бес. — Теперь его от чужого борта не оттащишь. Кармашки ему обновлять надо.

* * *

Кожевный ряд стоял через улицу от плотницкого — сырьё возят одними подводами, вот ремёсла и селятся кустами. Так что шли мы знакомой дорогой, и с плотницких дворов нам махали.

— Батюшка воевода! — Векша восседал верхом на новом бревне, будто со вчерашнего дня и не слезал. — Ложа режем! Три десятка хоть нынче принимай! Мальцы на древках сидят — стон стоит!

— К вечеру пришлю принять. Стругайте.

— А торговаться будете? — с надеждой спросил Векша, отыскав глазами Гнуса.

— Не буду я с тобой торговаться, — угрюмо