Читать книгу - "Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов"

на газе. Получил 4 рубля, пил чай, прощался и уже на другой день покупал кг сарделек утром, кабачковую икру и лапшу пачку, вермишель пачку, и хлеб и масло.

Итого

сардельки 2,10

лапша вермишель 0,70

масло 0,72

хлеб 0,9

икра 42 коп

__________________

4,03 коп.

Потом жил четыре дня, ибо 12 сарделек на килограмм, по три в день, и даже поправился, потолстел слегка.

Холодильника нет, а жуткая духота, последние сардельки покрылись слизью. Отмыл под краном и разварились, сразу, очевидно нельзя смывать жировое покрытие, но съел. Иногда я брал вместо сарделек, их не всегда купишь, брал и жарил люля кебаб по 18 коп штука – рядом в кулинарном киоске. Брал 5 люля – 90 коп. и 5 бифштексов по 13 коп. – 65 коп., итого 1,55. Жарил их сразу и постепенно ел. Тоже дня 3–4. Гарнир – вермишель, потому что картошки нет, а что ещё. Последние становились зелёные и воняли, но я прокаливал и ел, и не выбросил никогда ничего. В кафе удивлён бывал раньше, что люди оставляют на тарелках несъеденные котлеты и даже куски натурального мяса. Зачем берёшь, если не хочешь есть. Шофёры такси очищали варёные сардельки, а я ел с кожурой, чтобы больше. Они-то имеют деньги и дом. А я должен поесть испытать еду и когда ещё опять. Вот так.

Когда кончились деньги и я ожидал заработков, Генрих дал мне 10 руб.[153] Я не хотел брать – но он дал. Он знает как я живу – вот и дал. Он хороший, он знает. Отдам, когда будут. Что уж я покупал на те 10 руб. из еды – не помню, но после этого я заработал ещё десятку (просил восемь – дали десять) за то что исправил брюки этой самой Марине, что суетилась возле машинок швейных. Этой женщине лет 50, и я, собственно, брюки-то сшил заново. Так в один вечер чуть шил, в другой долго, и вот сделал, получил красненькую десяточку, положил в карман и чувствовал большое удовольствие. Много уходит на автобусы, троллейбусы и метро. Когда приезжает масенька, я езжу на такси и пью шампанское, и очень стараюсь работать, а есть я тогда совсем ем у людей, в гостях, там и пью, и мне совсем не стыдно. Тут я опять становлюсь упрямым, и заявляю что в обмен на лучи моего существования я ем, что ж – ем – иногда только раз в день. Я часто лечу быстро с масенькой в такси по её маленьким делам. Какие-то наряды, куда-то отвозим, она покупает или продаёт, не хочет иметь. Так мы ездим быстро, то в аптеку, то собаку ветеринару. Но в гости редко. Ведь мы же не можем показываться. Я бросаю чтение или писание, или работу – шитьё, и по первому зову. Но я никогда не прощу ей измены, хотя я… Я должен к ней относиться как к небесному. Пусть хоть у неё будет любовь. Я всегда мечтал чтоб меня любили Так много несчастных женщин. У них нет милого. Пусть у масеньки будет любовь. Пусть я буду её прибежище. А может быть я даже способен простить ей измену, кто знает. Во мне мало осталось эгоизма человеческого. Как хорошо отдать себя ей. Я отдаю себя ей – я счастлив тем что я нужен.

Я не знаю, что ей нужно для глубины сексуального чувства – моя немножко неестественность и отличие от мужского типа, может быть это. А может что я ласковый и милый, необыкновенно живущий, любящий её, целующий во все места. Как бы весь её обволакивал, и что я бываю злой.

____

Весёлая и интеллектуальная игра в селёдку[154]. Я ни в грош не ставлю ваши так называемые материальные блага. Вначале я думал быть несчастным, но мне не понравилось. Как бы там ни было, поэзия может жить только в условиях мира и порядка. Будем же всецело стоять на стороне мира, порядка и правителей материально-двигательного мира, хотя принадлежим мы ему только отчасти. Кому есть дело до поэзии во времена смут и революций. Во времена войн и лишений. Таким образом мы тоже часть государства, и если не создание, то реализация результатов творчества зависит от того, что сейчас в стране и чем занятые люди. Нечего вопреки истине выделять себя во вневременное и надчеловеческое.

Тут я отвлёкся. Мне позвонили, и я стал одеваться, думать ехать, по пути потрогал выстиранные белые брюки в кухне – сырые. Одел носки. Испачканы безнадёжно от чёрной внутренности туфель. Что будет как будет. Выпивать. У Вагрича 3 руб. у меня ничего, у Петьки, наверное, тоже ничего[155]. Шнурки разорвались. Может портвейн? Где? От маськи после. Тут же думал – как с билетом в троллейбус, что есть – чего нету. Две копейки и старые десять? Их. На Тверском Петька и Бах. Две фигуры. Документально. О Петьке и Бахе. Скорей поеду.

25 августа

Я не знаю – кто чего хочет, что и как – но я заболел сегодня, захотел и потому заболел. Как протест – её нет – я и заболел. Сколько можно – завтра 25-е, а её нет. 10 часов вечера. Не встану – пока не приедет. Точно решил, и буду предаваться маразму. И пусть. Буду, буду.

И всё мне казалось что не есть то. Не то – думал я.

26 августа

Я нынче вылезу из этой изоляции. Хотя бы мне пришлось для этого лепетать и издавать первые звуки, вылезу, вылезу, нечего усмехаться. Победить и выскочить, победить и выскочить, так было всегда.

Быть для всех и быть со всеми. Поэтому и предоставляю оглядывать, обозревать свою жизнь, пожалуйста, в нескольких пунктах. Пишу начиная ни с чего, с самого первого импульса и мысли. Противно, нудно мне, но пишу, иногда увлекаюсь. Речь длится столько, на сколько хватает запала, злости, энергии, и всё время слышен мой внутренний голос – то ровный и умный, то визгливо-пошлый. И я не хочу никакого ярлыка – чтобы не повесили читающие – будет неправдой, я хочу только признания своего существования. Он существует – он есть. Вот и всё. И больше не надо. Дальше я оглянусь и увижу (понесу кару от властей?).

Эта сумбурная нелепая книга, и я всегда помню, что я пишу такую книгу, и я её пишу, намеренно избавив её от многих бледных теней, именуемых персонажами, и знать не желаю ничего кроме себя, и если кого-то вызываю для подкрепления из так называемой «действительности», то опять-таки по моему произволу. Я сомневаюсь в определённости своего «я» и только валю в единую кучу все монологи, которые я здесь произношу. Я сваливаю их и вот они, вот. Я говорю в них, и тут же распадаюсь, и все прелестные слова