Читать книгу - "Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов"

глядела на меня с порицанием или может с сожалением, не то на мою раскрашенную маечку, не то на почти женские волосы. Вот я ей скорчил рожу и отвернулся, и взял свёрточек и городо удалился. Может быть она подумала, что я педераст. Но в них во всех не хватает душевной тонкости. Я бы хотел им всем сказать: да я мужчина в десять раз больше чем Вы. Я феноменальный мужчина, очень много-много могу. А вы, здоровые и вполне явно мужчины с виду, мне говорили о вас женщины – ничего вы не умеете и не можете. А я и ласковый и нежный. А если постричь волосы, то сходство очень исчезает с женщиной.

Толстых на улицах много. Женщины сплошь все толсты, что неприятно. Не следят за питанием своим. Одна только масенька худенькая, высокая и невероятная в своих безумных одеждах, маленьких юбочках и длинных платьях, и шляпах своих, шляпах, шляпах. Боже боже, как удалось мне её найти. Мы знаем друг друга второй год!

И никак мне не удаётся сказать, как же я ел. Я засыпал в кипящую воду длинную вермишель, а сам спустился вниз за соседской газетой, а письма не увидел, а зачем мне эта газета. В погоду за окно не выглядывал. Газеты не читал. Помыл чайник заварной он очень был грязный – я помыл и поставил, он чистенький, с цветочками, заблестел. И заварил я в нем новый хороший чай. Я всегда пью одну заварку, иногда чуть разбавляю, и без сахару чтоб вкусу не портить. Особенно хорошо пить парующий чай в прохладное осеннее утро, когда чуть грустно и некоторые зыбкие надежды колеблются, почти улетают, и поджидаешь, например, в своей комнате женщину, которая решила с тобой расстаться и придёт на последнее свидание. Ты ждёшь её – попиваешь чай, окно открыто, куришь слегка, и дует прохлада и дым в лицо. Ты рассеянно перебираешь пальцами курение, прихлёбываешь, задумчив. Что же, что же – думаешь. И такой у тебя становится вдруг вид, что это легко, что это хорошо, нужно, и в тебя входят века, и словно от Тутмоса до Эхнатона[151]. Расставание. Древность какая-то, глупость. Прощай прощай, доколе свидимся, доколе свидимся у ног Христа[152].

Бедные больные журналисты, фельетонисты, юмористы, сценаристы и обозреватели. Авторы реприз – ваша жизнь повергает меня в страх грусть и безнадёжность. Убогая жалкая, далёкая равно и от народной жизни, и от жизни творческой. Искусство есть энергия, сила. Глупость наконец сделать то, что все считают глупостью. Вот я склонив головку, пишу всё это и разбираюсь. Образы людей в коридорах литературной газеты – я вижу во всех в них дефект и физический – не дефект силы, не дефект здоровья в чём он коренится в какой части тела или чего, не известно. Имя ему – покорённость. Не конкретная покорённость, упадание, признание своих границ. А чтоб я признал свои границы – да я всегда и везде.

Дайте мне полномочия, и я поеду, и построю в Сибири пирамиду, и водружу на ней красный флаг. Буду работать жестоко и всё вперёд, не жалея себя и подчинённых.

Пуговицы с портретами эмалью великих людей могут выглядеть очень не плохо. Опять же поучительно.

От мелкого страха, который испытывает человек – чтоб его не обворовали, до другого страха. Много есть страхов, но если не виден и не известен человек, но не видны неизвестны никому его страхи.

И сидит и ходит он со своими проявлениями. И не хуже он, а чувствовать не умеет, радоваться и ползать по постели не будет. Какую глубину отчаяния мне доводилось испытывать. Отчего, от ничего, от того – от маленькой моей девочки – что она – хорошо ко мне и моя, а вот уходит домой, и ужас, и отчаяние – а если не уйдёшь куда-то не убежишь пить, разговаривать спорить об искусстве и жизни, то ужас издёрганность в ожидании телефонных звонков. Ужас с дремотой при свете. Ночь, и вдруг звонок она – и тихий целый час разговор о тайнах внутри, о том что пока меня не было, часто плакала ночами – а теперь нет. Иду спать и мирно, крепко, со счастьем, излечившись сразу засыпаю. А до этого воздвигал на неё мысли в мучении. В том что ко мне не уходит, и в другом, и в третьем, и подозрения были бурые. Утром – энергия и сила, и опять ожидание, когда гордый голосок зазвучит – то очень по-деловому. Смешно – ой, деловитая Маська – ну и ну! То грустно и болезненно, часто болеет – вот опять. Возьми мою руку – я здоровый, злой из меня, да, идёт жизенная сила. Мы счастливые с тобой будем иметь счастье, и не станем похваляться. Ведь не наша это заслуга, а судьбы. Возьми руку и тихо усни, я не пошевельнусь, не разбужу. Я прикажу своей силе омыть тебя. Вспороть что-ли мне брюхо от счастья, что ты есть.

Я ел и ощущал, что я живой, взрослый, один, ем, среди борьбы, отстаивая себя и своё имя от потоков, от сил, от измятия и нападения, от удержания за пятки, хаоса, стихии, всех. Вы не виноваты, это инстинкт. Вчера я осматривал Лобное место. Какое-то фешенебельное. Люк канализации внутри, и ящик железный. что там? Электричество? Я бы этого не делал и ничего там не проводил.

Недавно за городом я купался в лесном пруду голый. Была очень хорошая холодная вода. Кругом большие высокие деревья – я дышал и плыл, и разгребал воду. Потом вылез на берег, сильный, загорелый, мои друзья. Я ничего не стеснялся, моя фигура, мой трилистник в паху. И они видели, что я могу, умею, перегрызу, что я буду побеждать. Они склонились. А я молча и гордо оделся. Я спокойно думаю о конечности моего существования. Живя каждую минуту, я не готовлюсь к триумфам и увенчаниям. Мне дорого всякое проявление жизни, потому я и наблюдаю свой день с начала и до конца.

Первые четыре рубля в этом месяце я заработал перешивая брюки одному человеку, он ехал на Кубу. Я сделал это быстро, но машинки у них дома швейные плохо шили, и тут появились ещё действующие лица. Старая обходительная Ольга Алекс-на и её дочь Марина. И все склонялись, думали, причитали. По-старинному примешивали к швейным машинкам всю свою жизнь. Вечером, при свете, приближаясь, удаляясь, хрустя платьями, речами словами. Но я сам отрегулировал ручную и сделал Володе следующее: вывернул брюки и сделал мелом так.

Вот где пунктиры я и прострочил. С одной стороны была нитка зелёная, с другой чёрная, а брюки серые. Но это ничего. Ещё в заднем шве я убрал на два сантиметра. Погладил это всё на кухне утюгом чугуна