Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

значимость, чем этнические и национальные. Каливас резюмирует: «Я указываю на упущенные из виду факты, свидетельствующие о значительной неоднородности и изменчивости поведенческих проявлений этнических идентичностей в условиях гражданской войны… Эти идентичности не всегда остаются стабильными и неизменными в ходе конфликта; в своем изменении они могут не только ужесточаться, но и смягчаться» (Kalyvas, 2008: 1045). Поскольку этническая и национальная принадлежность – это не данность и не изначальное свойство группы, а динамичные социальные отношения, они по характеру своего воздействия часто аналогичны идеологическим обязательствам (Malešević, 2006).

Наконец, формационные подходы чрезмерно подчеркивают жертвенный характер войны – склонность к самопожертвованию во имя нации. Это особенно заметно в исследованиях неодюркгеймианцев, которые интерпретируют крепкие национальные узы в терминах попытки индивида преодолеть проблему личного забвения. По словам Э.Д. Смита (A. D. Smith, 1991: 160), «отождествление себя с “нацией” в светскую эпоху – это самый верный способ преодолеть неизбежность смерти и обеспечить себе определенную степень личного бессмертия». Таким образом, военная жертва – это попытка символически связать прошлое, настоящее и будущее поколения через образ нации как вечной сущности. Хотя модели рационального субъекта исходят из совершенно иной, утилитарной, логики, они поддерживают схожий аргумент, придавая ему более рационалистическое звучание: самопожертвование солдата во имя нации – это «множитель солидарности», компромисс, при котором «индивид отказывается от своей автономности ради солидарности», и, таким образом, убеждения обмениваются «на ощущение принадлежности к группе» (Wintrobe, 2006: 41). Хотя готовность солдат жертвовать своей жизнью является важным показателем высокой степени социальной солидарности, ее почти повсеместное превознесение в разных обществах и на протяжении всей истории лишь подкрепляет тот факт, что встречается такая готовность довольно редко. Однако, несмотря на номинальное почитание, ни одно государство не заинтересовано в превращении большинства своего населения в национальных мучеников. Гораздо важнее для связки войны с социальной сплоченностью не готовность умирать, а готовность убивать за нацию. В то время как индивидуальное самопожертвование служит «внутренним стандартом для сообщества, образцом добродетели для последующего подражания» (A. D. Smith, 1995: 63) и, как таковое, должно оставаться исключительным и редким, война превращает убийство в массовую практику, стимулируемую и легитимизируемую обществом в целом. Вопреки распространенному представлению о том, что убивать относительно легко, Коллинз (Collins, 2008: 20–7) утверждает и документально подтверждает: «Насильственные действия трудны, потому что они идут вразрез с привычными ритуалами взаимодействия… Мы эволюционировали на физиологическом уровне таким образом, что вступление в драку сталкивается с серьезным интерактивным препятствием, обусловленным заложенными в нас неврологическими установками действий в непосредственном присутствии других человеческих существ». Следовательно, вопреки здравому смыслу, нам «легче смириться с увечьями и смертью, чем стать их причиной» (Collins, 2008: 74). Соответственно, поскольку в большинстве обществ убийство является социальным табу и поскольку убийство других людей идет вразрез с заложенными принципами первичной и вторичной социализации, оно требует гораздо большей институциональной и организационной подготовки, чем жертвоприношение. Чтобы превратить обычных мирных и нравственных граждан в кровожадных массовых убийц, требуются значительное социальное давление, принуждение и страх; то есть для этого необходима мощная организационная и идеологическая поддержка, которая к тому же должна существовать и продолжать действовать в течение длительного периода времени. Короче говоря, общественная солидарность и групповая однородность не являются автоматической и естественной реакцией на межгрупповое насилие: они не являются ни причиной, ни прямым результатом военных действий.

Структурные истоки национальной «солидарности»

Если национализм и война почти повсеместно воспринимаются как автоматически связанные и при этом обе доминирующие аналитические интерпретации их взаимосвязи по сути своей несостоятельны, то как же объяснить происхождение и характер этого явления? Я утверждаю, что национальная «солидарность» и групповая однородность проистекают из событий и процессов, которые по большей части происходят вне зоны военных действий и не являются естественной и автоматической реакцией на внешнюю угрозу или привычным артефактом, сформированным в процессе насильственного противостояния. Иными словами, крепкие национальные узы – ни причина, ни результат боевых действий; они возникают за пределами конфликта и формируются задолго до появления признаков войны. Беспрецедентный националистический пыл действительно наблюдается во время интенсивных военных действий, но он не связан причинно с самой войной, а скорее продукт двух исторических и структурных процессов, которые происходят уже несколько столетий: центробежной идеологизации и кумулятивной бюрократизации принуждения. Война не выводит национальную «солидарность» и групповую гомогенность из тени на всеобщее обозрение и не создает их на пустом месте, она выступает в роли катализатора, который институционально связывает эти два ключевых процесса и обеспечивает пространство для их синергетического проявления.

Центробежная идеологизация и национализм

Джордж Мосс (Mosse, 1991) ввел термин «национализация масс» для объяснения структурного явления, которое наблюдалось на протяжении второй половины XIX – начала XX века в Европе. Под этим термином он подразумевал постепенное распространение националистических идеалов и практик за пределы относительно узких рамок политической и культурной элиты и некоторой части среднего класса на все население соответствующих национальных государств. При этом указанное распространение не только происходило сверху вниз, как разработанное и масштабируемое государственными аппаратами, но и характеризовалось участием различных групп гражданского общества. Более того, поскольку данный процесс развивался в контексте идеологически разнообразной среды (то есть либеральных, социалистических, коммунистических и фашистских общественных порядков), в этом случае правильнее было бы говорить об «идеологизации масс» или центробежной идеологизации. Отличительной чертой этого процесса являлось не только распространение националистического нарратива среди широких слоев населения, но и тот факт, что благодаря ему огромные массы людей становились одновременно и объектами, и субъектами всестороннего идеологического воздействия. Сосредоточившись на том, что центральным идеологическим фактором современности стала нация, а не класс, пол или религия, можно упустить из виду важность самого процесса, с помощью которого была достигнута главная цель, – процесса «идеологизации масс».

Очевидно, что за время, прошедшее с тех пор, как свои выводы делали такие классики социологии, как Теннис, Вебер, Дюркгейм, Маркс и Спенсер, социальные порядки претерпели серьезные изменения и от своих более ранних традиционных предшественников они отличаются сегодня широким разделением труда, большей рационализацией социального поведения, обезличенностью человеческих взаимодействий и общим отсутствием тесных взаимных связей. Масштабный характер современного национального государства, которое зачастую насчитывает миллионы жителей, большинство из которых никогда не встретятся друг с другом, резко контрастирует с малыми группами, участники которых могут взаимодействовать напрямую. Однако, поскольку само существование национального государства основано на определенном уровне общности, для сохранения ему требуется альтернативный социальный клей. Более того, национальное государство, в отличие от своих предшественников – империй, городов-государств или лиг городов, – легитимизирует свое существование через идею народного суверенитета, и потому оно нуждается в таком