Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

свое внимание с деструктивных качеств межгруппового конфликта на интегративные. Он не только трактовал конфликт как позитивный вид социации, создающий единство группы, но и рассматривал его как интенсивную форму социального взаимодействия, как активный мобилизующий индивидов процесс, мотивированный стремлением «разрешить противоречивый дуализм; это способ достижения некоего единства»[82]. Более конкретно, он связывает возникновение национальной солидарности исключительно с наличием внешней угрозы: «По существу, Франция обязана осознанием своего национального единства только борьбе с англичанами, и только мавританская война превратила испанские области в один народ». Аналогичным образом Самнер (Sumner, 1906: 12) подчеркивает важность внешней угрозы для формирования внутреннего единства группы: «Экзистенция войны с чужаками – это то, что создает мир внутри», и именно эта потребность «также приводит к созданию управления и закона внутри группы».

Большинство современных формационных подходов основываются на следующих предположениях: национальные узы являются не источником, а результатом насильственных конфликтов. Однако, несмотря на общее признание этого принципиального положения, три ведущих формационных подхода по-разному объясняют его социальную значимость. Неодюркгеймианцы, такие как Энтони Д. Смит (A. D. Smith, 1981, 1999, 2003), Хатчинсон (Hutchinson, 2005, 2007), а также Марвин и Ингл (Marvin и Ingle, 1999), уделяют особое внимание роли «кровавых жертв» в формировании наций как священных сообществ граждан. Согласно этой точке зрения, внешние конфликты и войны проводят более четкие границы между группами, а также усиливают внутренние стереотипы и самовосприятие, что способствует укреплению этнической идентичности и, в долгосрочной перспективе, формированию национального самосознания. По словам Энтони Д. Смита (A. D. Smith, 1981: 379), «историческое сознание, которое является столь важной частью определения того, что мы подразумеваем под термином “этническое сообщество”, очень часто является продуктом войны». Поскольку этнические группы и нации концептуализируются в рамках этого подхода как моральные сообщества, неодюркгеймианцы фокусируются прежде всего на институционализации и воспроизводстве памяти и культурных смыслов, связанных с жертвами военных действий. Марвин и Ингл (Marvin и Ingle, 1999) рассматривают национализм как гражданскую религию, проповедуемую под священным флагом, и утверждают, что само существование нации зависит от периодических «тотемных жертв» со стороны ее молодых представителей, поскольку война – это средство, с помощью которого нации восстанавливают свою силу и достигают групповой солидарности. По мнению Энтони Д. Смита (A. D. Smith, 2003) и Хатчинсона (Hutchinson, 2007), военный героизм, выраженный в памятниках «славным мертвецам», устанавливает этические параметры, определяющие будущие действия, поскольку связывает потомков моральными обязательствами перед погибшими героями.

В свою очередь, реалисты, такие как Джервис (Jervis, 1978) и Позен (Posen, 1993), а также неовеберианцы Тилли (Tilly, 1985, 1992b) и Манн (Mann, 1993, 2005), утверждают, что национальная солидарность и культурная однородность не проистекают из общих моральных ценностей, а являются прямым продуктом принудительного государственного аппарата. Именно анархический характер международной государственной системы часто приводит к взаимному недоверию национальных государств, поскольку они стремятся сохранить автономию, повышая свою безопасность. Парадоксально, но любая серьезная попытка государства укрепить свою безопасность (например, увеличить свой военный потенциал) часто интерпретируется другими национальными государствами как прямая угроза, провоцирующая гонку вооружений. Таким образом, первоначальная цель повысить безопасность в конечном итоге приводит к ее ослаблению, поскольку закупка дополнительных вооружений и увеличение военных расходов в конечном итоге истощают экономические и финансовые ресурсы, что приводит к снижению, а не повышению безопасности государства. В этом контексте национализм является продуктом «дилеммы безопасности», поскольку его мобилизующие возможности повышают военный потенциал противоборствующих сторон. Как указывает Позен (Posen, 1993: 122), «Государства или не имеющие гражданства группы, вступая по каким-либо причинам в противоборство, быстро прибегают к укреплению национальной идентичности ради ее потенциала, который может быть использован в качестве военного ресурса». По мнению Тилли (Tilly, 1985) и Манна (Mann, 1986), эта постоянная военная конкуренция между национальными государствами в сочетании с затяжными войнами способствовала накоплению капитала, расширению государства, совершенствованию налоговой, финансовой и территориальной организации, административному и правовому проникновению с одновременной мобилизацией народной поддержки вокруг идеи защиты родины. Иными словами, крупномасштабная групповая солидарность и прочные националистические связи понимаются как побочный продукт соперничества между государствами: чтобы мобилизовать население на войну, правителям приходилось, с одной стороны, предоставлять широкие гражданские и политические права, расширяя сферу гражданского общества, в то время как, с другой стороны, их инвестиции в институциональные механизмы первичной и вторичной социализации (например, системы образования, воинской повинности и средства массой информации) способствовали тому, чтобы этот национализм стал доминирующей идеологией, охватывающей как государство, так и гражданское общество.

Третий формационный подход менее озабочен структурными и историческими контекстами образования этнических и национальных связей и более сосредоточен на универсальных, трансисторических мотивах и поведении вовлеченных социальных субъектов. Модели поведения рациональных акторов (Banton, 1983; Fearon, 1995; Hechter, 1995; Wintrobe, 2006; Laitin, 2007) объясняют интенсивность этнической и национальной групповой солидарности в условиях жестокого межгруппового конфликта, ссылаясь на инструментальные цели отдельных агентов. С этой точки зрения этничность и национальность не являются sui generis, а подчиняются тем же правилам формирования групп, что и все остальные социологические феномены. Исходя из предположения, что люди как социальные субъекты максимизируют приобретаемую полезность, руководствуясь при этом принципами инструментальной рациональности, этот подход утверждает, что коллективные действия этнических или национальных групп с наибольшей вероятностью возникают в ситуациях, когда индивиды имеют возможность манипулировать своей культурной схожестью для получения личной выгоды. Другими словами, этнические и национальные войны порождают «несовершенные рыночные условия», когда индивидуальная инструментальная рациональность ситуативно трансформируется в усиление групповой солидарности, и, поскольку рациональные индивиды ради извлечения собственной выгоды делают осознанный выбор в пользу усиления или ослабления своих культурных маркеров, они неизменно косвенным путем порождают этническую или национальную групповую солидарность и культурную однородность. Хехтер (Hechter, 1995: 54) иллюстрирует этот аргумент, приводя пример войны в Боснии 1992–1995 годов: «Нетрудно интерпретировать события в Боснии как побочный продукт хладнокровного, расчетливого захвата земель сербами и хорватами у своих более слабых мусульманских жертв, поскольку захват земли, как и другие формы грабежа, оказывается выгоден в условиях отсутствия эффективной государственной власти». Аналогичным образом Лэйтин (Laitin, 2007: 22) указывает, что за сепаратистскими движениями стоит рациональный расчет: «Гражданская война выгодна потенциальным повстанцам, поскольку они могут и выжить, и с некоторой вероятностью забрать государство в свои руки». Одним словом, коллективная солидарность и гомогенность являются прямыми следствиями индивидуальных действий, обусловленных рациональными интересами: сильные националистические чувства являются следствием экстраординарной ситуации, когда насильственная конфронтация способствует структурному совпадению индивидуальных и внутригрупповых интересов.

При отсутствии каких-либо сомнений в том, что формационные объяснения значительно превосходят натуралистические интерпретации источников проявляющейся в военное время групповой сплоченности, они также имеют ряд эпистемологических недостатков. Во-первых, большая часть формационных объяснений предполагает, что формирование многочисленных групп, равно