Читать книгу - "История литературы. Поэтика. Кино - Сергей Маркович Гандлевский"

сыны. Дав ретроспективное описание военных испытаний и побед, Жуковский переходит к современности:

Знамена развернул мятеж;

Нас позвал лях на пир кровавый,

Но пир дан на поле славы,

Где след наш памятен и свеж…

И гости пира были те ж;

И та ж была судьба Варшавы.

Интересующие нас рифмопары находим и в «Бородинской годовщине» Пушкина19. Здесь два раза встречаем рифму «Варшава — слава», один раз рифмуются «Варшавой» и «кровавый» (негативный эпитет для стяга восстания) и один раз появляется маргинальное в этом рифменном гнезде прилагательное «златоглавый», — атрибут православного Киева, противопоставленного буйной Варшаве (ср. у Тютчева позднее снятие этого противопоставления в контексте, предполагающем возможную отсылку к «Бородинской годовщине»: Рассветает над Варшавой, / Киев очи отворил, / И с Москвой золотоглавой / Цареград заговорил). Тютчев откликнулся на подавление восстания стихотворением «Как дочь родную на закланье…», в котором имя польской столицы не рифмуется со славой, а еще одна рифмопара, устойчиво входящая в триумфальный набор (слава/держава), подвергается радикальному переосмыслению (курсивы в цитате — наши):

Так мы над горестной Варшавой

Удар свершили роковой,

Да купим сей ценой кровавой

России целость и покой!

Но прочь от нас венец бесславья,

Сплетенный рабскою рукой!

Не за коран самодержавья

Кровь русская лилась рекой!

Как нам представляется, такое рифменное умолчание не случайно: оно может свидетельствовать о направленности поэтической полемики Тютчева20, имевшего, скорее всего, возможность ознакомиться с победными песнями русских стихотворцев и противопоставившего им свою первую панславистскую декларацию. Впрочем, это, как и дальнейшая судьба имени польской столицы в русском рифмовнике (как во время периодических обострений русско-польских отношений в XIX–XXI веках, так и в эпохи затишья старого спора славян21), — тема для дальнейших исследований.

Примечания

1 См.: [Лейбов, Степаншцева, Фрайман; Лейбов, Лекманов]. Проблема «рифма и топоним» в связи с «московским текстом» недавно была поставлена в работе: [Лосев]. Ср. также посвященные отдельным рифмопарам или рифменным гнездам работы [Обатнин; Лилли; Фрайман; Boele: 164–182].

2 Эта работа ведется нами совместно с А.Л. Осповатом.

3 При работе над статьей мы активно пользовались возможностями «Национального корпуса русского языка» (www.ruscorporaru; далее — НКРЯ). Цитаты, найденные с помощью НКРЯ, приводятся ниже без ссылок на издания.

4 Для русской поэзии XVIII — первой половины XX в., с разной степенью подробности учтенной НКРЯ, картина выглядит так (приводятся названия городов империи и количество вхождений лексем, учтены тексты, написанные до 1918 г., исключены из рассмотрения локализующие пометы после текстов): Москва — 1183; Петербург + Петроград + Петрополь — 156 + 48 + 116 = 320; Киев — 185; Казань — 94; Варшава — 74; Новгород — 57 (без различения Великого и Нижнего); Полтава — 48; Псков — 42; Одесса — 24; Рязань — 22; Севастополь — 17; Тверь — 17; Смоленск — 16; Кострома — 15; Тамбов — 14; Ревель — 14; Астрахань — 14; Тула — 14; Чернигов — 12; Вильна — 12; Рига — 11; Саратов — п; Архангельск — 7; Воронеж — 7; Ялта — 6; Вологда — 4. Для сравнения приведем данные по некоторым иностранным астионимам: Рим (и как город, и как государство) — 850; Париж — 288; Венеция — 81; Лондон — 45; Берлин — 35; Вена — 32; Мадрид и Мадрит — 8 + 11 = 20; Ницца — 19; Амстердам — 14; Лиссабон — 11. Экзотическая столица Португалии, упоминающаяся в связи с катастрофическим землетрясением (линия, дошедшая до Блока), а также как ультраромантический полупародийный варваризм (Мятлев, Ростопчина), оказывается для русских стихов более актуальной, чем Харьков, Курск и Самара вместе взятые.

5 См. об этом: [Лотман, Успенский].

6 Показательна сопряженность тем имени и рифмы в метапоэтической мифологии: напомним, как Державин откликнулся на ошибку привратника, принявшего пакет, адресованный соседу и однофамильцу поэта, обер-священнику И.С. Державину:

«Един есть Бог, един Державин, / Я в глупой гордости мечтал. / Одна мне рифма — древний Навин, / Что солнца бег остановлял. / Теперь другой Державин зрится, / И рифма та ж ему годится; / Но тот Державин поп, не я: / На мне парик, на нем скуфья» («Привратнику», 1808). Отметим, что с точки зрения русского рифмовника (даже не расшатанного державинского, но соблюдающего нормы безукоризненной точности, хотя и не графической, а только фонетической) с фамилией поэта сочетаются вполне уместные прилагательные «славен» и «равен», впоследствии активно использовавшиеся русскими поэтами в этой функции. Однако в поэтическом сознании Державина созвучие означает персональное уподобление поэта и библейского героя. Показательно, что в написанном от лица соседа поэта ответе — «Послании моему секретарю» — рифменный аргумент демонстративно отметается, вместо него оппонент предлагает идеологическую этимологизацию фамилии: «Един есть Бог и Вседержитель, / Державин есть державы житель: / В державе житель не один, /

А рифма есть ни род, ни чин. // Нет нужды спорить мне с пиитом, / Богатой рифмы мне не жаль» [Державин: 426–427].

7 В этом отношении функционирование рифменных клише подобно феномену семантического ореола размера: в обоих случаях метапоэтическая мифология склонна описывать условное как органическое, для обоих особое значение могут иметь прецедентные тексты.

8 НКРЯ позволяет в первом приближении описать коэффициент рифменной связанности отдельных топонимов (т. е. отношение рифменных вхождений к общему числу вхождений), который косвенно будет указывать на реализованную в корпусе русских стихов контекстуальную связь топонима и некоторого конечного числа лексем, образующих вокруг имени облако потенциальных тематико-сюжет-ных линий; чем выше этот коэффициент, тем менее свободным является введение имени в текст. Коэффициент рифменной связанности демонстрирует напряжение между двумя описанными нами рядами: маркированность имени собственного диктует выдвижение астионима в рифменную позицию, однако правила рифмовки могут этому противиться. В качестве фоновой величины можно рассмотреть рифменную связанность частотных лексем: сердце (1451 /16 911 = 0,09), ночь (2439 / 10 519 = 0,23), любовь (3223 /12 813 = 0,25), любить (3044 / 10 648 = 0,29), день (5021 / 17 423 = 0,29). Применительно к нашей теме интересно, что абсолютным чемпионом по рифменной связанности среди астионимов будет Полтава (0,72, т. е. почти в 3/4 случаев слово входит в состав рифмопары). У Варшавы этот коэффициент равен 0,35, у Москвы (по данным за 1800–1845 гг.) — тоже 0,35, а у Киева, которому не повезло с парами, — всего 0,08 (в этом отношении он подобен сердцу в общепоэтическом лексиконе).

9 Чудотворящая звезда / Петрова знамением славы / Нам воссияла в день Полтавы («1 июля 1842 г.»).