Читать книгу - "Дитя эпохи и другие действующие лица - Александр Николаевич Житинский"

трудности, – и вот здесь надо остановиться и оглянуться, иначе твое непознанное еще, по сути, дело может преподнести неприятный сюрприз.

День остановки отрядов назначается на тот момент, когда бойцы, напуганные поначалу правилами ТБ, трехступенчатым контролем и прочим, начинают забывать об их существовании и приобретают наплевательские взгляды на все кирпичи, которые могут свалиться им на голову.

Нужно остановить их и напомнить о кирпичах.

Поэтому не работают в этот день отряды, а заделывают прорехи по ТБ, инспектируются комиссиями РШ и принимающих организаций, составляют акты и проводят собрания.

Но нет остановки у районного штаба.

Утром пятнадцатого августа от крыльца районного штаба стартовали «на Кузьмиче» его члены. Артем махнул им с крыльца рукой. Впереди, рядом с Кузьмичом, сидела Ольга Николаевна, во втором ряду – Оладьев, Чурсин и проверяющий из ОШа Зайцев, а на «партизанских» местах, как всегда, примостились Верлухин и Заратустра.

Комиссар, начальник штаба и начальник службы информации ехали в «Небосклон», а остальные – в инспекционную поездку по отрядам с целью проверить выполнение приказа № 13.

Дорогой разговаривали мало, утомленные вчерашним днем Фестиваля и коротким сном. Кузьмич летел по пустынному шоссе, изредка обгоняя мотоциклистов.

В Стрельникове три члена районного штаба сошли, чтобы разобраться с командиром «Небосклона», а остальные помчались дальше по извилистым дорогам Карельского района.

«Небосклон» бурлил. В вагончике штаба сидел хмурый командир, в комнате врача собрались другие члены штаба «Небосклона», а в комнатах шли собрания бригад. Комиссия РШ ознакомилась с докладной запиской штаба, где говорилось о том, что командир «Небосклона» Игорь Иренин самоустранился от руководства отрядом, груб и заносчив с бойцами, не участвует в производстве, не выходит на линейки, а живет как в доме отдыха. Последней каплей, переполнившей чашу терпения, был фестиваль. Бойцы узнали о случае с шахматистами, а главное, увидели другие отряды – веселые и задорные, увидели их командиров и обиделись за свой отряд.

Оладьев, Заратустра и Верлухин слушали молча, не определяя своей позиции. Они побывали на собрании бригад, где также выслушали сбивчивые, горячие речи бойцов. Настроение масс было ясно как на ладони.

Они вышли во двор лагеря покурить.

– Фактов маловато, больше эмоций, – сказал комиссар.

– Я с ними работал, – сказал Верлухин. – Ребята правы.

– Массу можно настроить, – сказал комиссар. – Для снятия мало материалов.

Они вошли в штабной вагончик. Иренин сидел в углу с безучастно-надменным видом. Он прочитал докладную, усмехнулся и скрестил руки на груди.

– Что скажешь, Игорь? – спросил Оладьев.

– Можно посмотреть и так, – сказал Иренин. – Я полагал, что имею дело со взрослыми людьми.

В вагончик пригласили комиссара, мастера и Катю Вертинскую. Это было похоже на очную ставку. Иренин ничем не выдавал своего волнения, только скулы у него обострились и взгляд стал колючим.

Он снова взял докладную и пункт за пунктом разобрал обвинения. Говорил он тихо и вкрадчиво. Он не отрицал своей вины, но распределял ее поровну на весь штаб. Это выглядело убедительно. Еще убедительней казались интонации Иренина – мягкие, интеллигентные, обволакивающие правду зыбкой оболочкой случайностей и полуправд. Члены штаба «Небосклона» нервничали. Катя то бледнела, то краснела, порываясь что-то сказать, но Иренин неумолимо и последовательно разрушал доводы, каялся в мелочах, но в главном считал себя правым.

– Никто не любит требовательности, – сказал он. – Все привыкли к нянькам. Моя вина, что я не стал доброй нянькой для отряда. Возможно, я неправ.

– Игорь, ну возьми случай с Аникановой. Весь отряд тебя просил оставить! – воскликнула Катя.

– Я действовал по уставу, – сказал Иренин.

В вагончике наступила тишина. Дело, казавшееся Верлухину ясным, запуталось и потерялось в зарослях мелких фактиков, случайных обид и оплошностей. Однако уверенность в том, что Иренина надо, совершенно необходимо снять с должности командира, не прошла.

Члены районного штаба снова вышли на воздух.

– Крепкий орешек Иренин, – сказал Заратустра. – Так просто к нему не подкопаешься.

– Налицо элементы склоки в штабе, – сказал Оладьев. – Это часто бывает к концу рабочего периода. Я считаю, что снимать нет повода. Нужно врезать всему штабу.

– Он же равнодушный! – вырвалось у Верлухина то главное слово, которое он искал. – Равнодушный к отряду. Командир не может быть равнодушным.

– Снимать его, конечно, надо, – сказал Заратустра. – Но он – сильная личность. Он штаб под себя подмял. Они против него не тянут поодиночке.

– Он демагог, а с демагогами трудно бороться, – сказал Верлухин.

– И все-таки я против снятия, – сказал Оладьев.

Из окна второго этажа дома высунулась голова дежурного по лагерю.

– Комиссара районного отряда к телефону! – крикнул дежурный.

Оладьев ушел наверх. Вернулся он через пять минут твердым шагом. Его лицо было неподвижно.

– Звонил Артем, – сказал он. – Кузьмич перевернулся в четырех километрах от Бульдозерного. Все в тяжелом состоянии. Рваные раны лица и головы, переломы. Сообщили из ГАИ.

18. Два следствия. Дневник Верлухина

15 августа. Самыми страшными были два часа неизвестности, когда мы с Заратустрой добирались на попутном автобусе до районного штаба. Оладьев на «хозяйке» «Небосклона» поехал к месту происшествия.

Живы? Живы? Господи, только бы живы!

Мы не разговаривали с Андреем, но каждый, я уверен, думал об одном: «Мы могли бы быть там… Мы могли бы быть там». И непонятное наше везение отдавалось каким-то стыдом, укором, будто мы были виновны.

Артем сидел у телефона убитый, с остановившимся взглядом.

– Где они?

– В Бульдозерном, в здравпункте, – сказал Артем. – Первое сообщение из ГАИ было жуткое… Все в тяжелом состоянии. Из Бульдозерного звонили только что. Все доставлены в здравпункт на попутном «москвиче», оказана первая помощь, вызвана «скорая» из ЦРБ. Травмы головы, рук и ног – не знаю какие. Но состояние, кажется, не внушает опасений летального исхода.

– Чего? – не понял Андрей.

– Будут жить. А вдруг искалечены?

Артем снял трубку и позвонил в ЦРБ. Там сказали, что «скорая» вышла, но еще не вернулась.

– Я говорил… Я говорил… – бормотал Артем.

Что он говорил?

Мы неподвижно просидели еще полчаса. Вдруг за окнами штаба послышался шум мотора и какая-то машина остановилась у крыльца. Мы бросились к двери.

Из кремового рафика «скорой помощи» выпрыгнул Сережа Чурсин с перебинтованной головой, с распухшей до невероятных размеров верхней губой, но живой и веселый.

– Привет! – сказал он. – Принимайте раненых.

Он помог выбраться Ольге. Голова нашего дока была замотана бинтами еще больше, а на куртке запеклись густые потеки крови. Док смущенно улыбалась, ей было неудобно предстать перед нами в таком виде. У Зайцева было мелко иссечено лицо и забинтована рука.

Артем заплакал. Из его круглых глаз на щеки упали слезы.

– Брось, Артюша! Все путем! Нас даже госпитализировать не стали, – сказал Сережа. – С Кузьмичом хуже. Переломы ребер и