Читать книгу - "Линии: краткая история - Тим Ингольд"

другого как условие экстериоризации Эго <..>, которое <..> оказывается «аутодетерминированным» врагом. <..> Таково становление-другим, присущее амазонскому космопраксису. Виртуальное свойствó больше связано с войной, чем с родством; оно <..> составляет часть военной машины, предшествующей или внешней по отношению к родству как таковому. Итак, альянс против филиации…[39]

Поставив на место «альянса» – «общество», а на место «филиации» – «государство», мы получим «дань уважения Пьеру Кластру» – автору, в «демоническом альянсе» с которым Делёз и Гваттари разработали концепт машины войны как формы внешнего, включающей в себя метаморфозу и предательство[40]. Стало быть, вопрос о родстве (и его предательстве) сплетается с другим – о том, как сдержать кристаллизацию формы внутреннего, то есть «изгнать» государство, превращающее (вос)производство в способ бытия. Ответом на этот вопрос и является гетерогенетический захват и его онтологический фон – перспективизм, который Вивейруш де Кастру называет не иначе как «космологией против государства»[41]. Но чтобы понять, как именно работает это «против», вглядимся в формулу «становление-другим, присущее амазонскому космопраксису».

В восьмой главе «Каннибальских метафизик» Вивейруш де Кастру анализирует ритуал тупинамба (воинственного племени, населявшего бразильское побережье в XVI веке), во время которого индейцы казнили и поедали плененного врага. До ритуала пленник долго жил в деревне похитителей, где ему давали в жены сестру его будущего убийцы – так враг превращался в свояка. Палач в свою очередь становился врагом, поскольку через казнь усваивал знаки его инаковости (его точку зрения на себя), тем самым определяя себя через перспективу другого. Следовательно, общество тупинамба, движущей силой которого был захват атрибутов врага, представляло собой «общество без внутреннего, которому удается быть „самим собой“ лишь вне себя»[42]. В примере с ритуалом такая самоэкстериоризация является двойной: убийца захватывает перспективу врага, а его сестра рождает от врага-ставшего-свояком «детеныша животного» (фигуры животного и врага здесь совпадают). Таким образом, становление-врагом (демонический альянс) вычитает Единое (государство как интериорность) из множественности (n – 1) – в этом, строго говоря, и состоит смысл предательства (внутривидовой) филиации, ведь «ризома – [трансвидовой] альянс, только альянс»[43]. Так уж и только?..

И с этим вопросом мы возвращаемся к Ингольду.

Если теория Вивейруша де Кастру является ярким примером творческой апроприации идей Делёза и Гваттари[44], то Ингольд идет еще дальше или, скорее, в другом направлении: «если и есть что-то по-настоящему ризоматическое – с линиями, расходящимися во все стороны, <..> – то это паутина родства»[45]. Другими словами – ризома филиации, то есть сочетание, которое в логике «Тысячи плато» кажется невозможным, – но что случилось с «деревом», синонимом иерархического единства, генеалогии и собственно филиации? Как знает каждый читатель «Тысячи плато», его авторы не любили деревья, но о каких именно деревьях они говорили? Ингольд отвечает на этот вопрос так:

[делёзо-гваттарианская] идея дерева основана не на живом существе, укорененном в земле, а на бюрократической структуре или когнитивном алгоритме. <..> Они могли держать в уме генеалогическую схему антрополога, на которой <..> каждый член группы кажется приколотым к месту, где ему суждено быть, но где он не может расти или становиться. В стандартной антропологической нотации отношение происхождения будет изображено в виде линии, соединяющей два точечных символа, обозначающих соответственно предка и потомка. <..> Эти деревья, однако, являются перевернутыми. Живые деревья <..> растут, ветвятся и отклоняются. <..> И точно так же в реальной жизни филиация – это процесс становления. <..> Так понятая филиация – не соединение родителя и ребенка; это жизнь родителя с ребенком. <..> Действительно, подобно живому дереву, филиация <..> в высшей степени ризоматична…[46]

Делёз и Гваттари писали, что никогда не видели шизофреника; возможно, не видели они и дерево, довольствуясь его образом, но, разобразив дерево, отведя глаза от дендрограммы, можно заметить, что оно вплетено в паутину экологических отношений и «само по себе» является множественным сплетением линий жизни, а что такое сплетение линий жизни, если не ризома? Значит, дерево «предстает в своей „чистой“, дендровидной форме», лишь если абстрагировать его от «ризоматической спутанности»[47]. Только так оно превращается в модель, но «таких примеров мы практически не видели», где акцентировать следует не ви́дение, а практику, ведь именно здесь находится смещение, производимое Ингольдом в философии Делёза и Гваттари: если «их целью было освобождение нашего мышления от ограничений линейного и иерархического рассуждения, [то целью антрополога] является возвращение к контексту живого опыта»[48]. Это в свою очередь ведет к тому, что ризома раздваивается: утверждаемая Делёзом и Гваттари логика «И» заменяется логикой «С», то есть мы получаем два концепта ризомы – не только поперечный (И)[49], но и продольный (С). Стало быть, меняется сама концепция отношения и различия. Ингольд называет свою концепцию «интерстициальной дифференциацией» – и она основана на двух интуициях: во-первых, жизнь не замкнута в точках, а проживается вдоль линий; и, во-вторых, линии непрерывно различаются изнутри ткани мира (первый аспект прорабатывается в «Линиях», второй – в «Жизни линий»[50]). Но что не так с «И»? По Ингольду, конъюнктивная логика предполагает синтез дискретных элементов, а значит, применима к экстенсивному аспекту вещей, но не к интенсивному – или, как в приведенной выше цитате, к тому, что есть, а не к тому, что становится; отсюда и неоднократные оговорки касательно того, что образ мицелия предпочтительнее делёзо-гваттарианской ризомы[51].

В начале я сказал, что этот образ – ключ к осмыслению родства. Чтобы показать, как он работает, оттолкнемся от следующего замечания Ингольда: «считать грибы – значит просто перечислять плодовые тела, игнорируя подземную сетку мицелия, из которого они вырастают»[52]. Пара «плодовые тела/мицелий» соответствует противопоставлению Дарвин/Бергсон из четвертой главы «Линий». Если в теории первого эволюция – не жизненный процесс, то объясняется это вмещением жизни в дискретных индивидов (плодовые тела), которые подсчитываются на диаграмме; если в философии второго эволюция является творческой, то связано это с акцентом на сплетении путей (мицелии), вдоль которых прошлое, вбирая в себя будущее, непрерывно обновляется. В этом смысле родство «протекает» под землей вдоль гиф-троп – актуализаций жизненной силы: линий дифференциации[53]. Но эти линии неотделимы от памяти, и здесь – ключевое отличие логики «С» от логики «И». По Делёзу и Гваттари, ризома – это антипамять[54], но если раздваивается ризома, то почему бы не допустить, что то же происходит и с памятью? В трактовке Ингольда, память – не архив, а повторение пути, которое, однако, включает в себя «значительную долю творческой импровизации»[55]. Иными словами, память – рекурсивно-контингентный цикл, у которого нет первопричины (ἀρχή), поскольку единственная причина цикла –