Читать книгу - "Линии: краткая история - Тим Ингольд"

дошли до конца линии. Действительно, линия, как и жизнь, не имеет конца. А в жизни важны не пункты назначения, но всё то интересное, что происходит в пути. Ведь, где бы вы ни были, всегда можно пойти куда-то еще.

Денис Шалагинов. О «Линиях»

…мы сотканы из линий… живых линий, линий плоти… Именно линии компонуют нас… Или, скорее, пучки линий…

Жиль Делёз, Феликс Гваттари. Тысяча плато

Линия следования

Когда Тим Ингольд был ребенком, его отец – выдающийся британский миколог Сесил Терренс Ингольд (1905–2010) – брал его с собой на прогулки по сельской местности, во время которых воспитывал внимание сына, раскрывая ему смыслы, имманентные среде. Указывая на тот или иной гриб, отец просил будущего антрополога познакомиться с ним – понюхать его, а порой и попробовать, чтобы запомнить его неповторимые форму, запах и вкус. Эти уроки непосредственного восприятия не прошли даром, оказав определяющее влияние на мышление антрополога, и в «Линиях» – книге, посвященной отцу, – он «продолжает проводить именно его линию». Но какую – родства или изучения грибов? В некотором смысле и ту, и другую. Ингольд идет по стопам отца, но в своей дисциплине: микология вгибается в антропологию, а образ мицелия становится ключом к осмыслению родства. Этот образ вводится Ингольдом в статье «Два размышления об экологическом знании» (1997) и впоследствии вновь и вновь возникает в его текстах – как правило, в соседстве с ризомой. Это соседство указывает на теоретическую преемственность проекта Ингольда – поворот к изучению линий связан с двойным движением: «назад к Бергсону и вперед к Делёзу»[29]. Если влияние первого прослеживается в работах антрополога с 1980-х[30], то, вчитываясь в «Линии», мы обнаруживаем, что их автор многим обязан и второму – но, возвращаясь к упомянутому соседству, нельзя не спросить: та ли эта ризома, которую прославили Делёз и Гваттари? В недавней статье о влиянии французского философского тандема на теории социокультурных антропологов Сергей Соколовский отводит авторам «Капитализма и шизофрении» место изобретателей (в постоянном диалоге с современной им антропологией) ряда концептов, многие из которых позднее были (ре)апроприированы антропологами, в том числе Ингольдом[31]. Вопрос, остающийся недостаточно проясненным, состоит в том, каковы способы (повторного) усвоения и переизобретения мысли Делёза и Гваттари в антропологии. Иначе говоря, необходимо оценить смещения, произведенные в этой мысли конкретными антропологами исходя из решаемых ими проблем. Именно это я и попытаюсь сделать ниже применительно к работе Ингольда. Но эта цель также выступит средством для другой.

Имя автора «Линий» часто ассоциируют с так называемым онтологическим поворотом в антропологии, в рамках которого под онтологиями понимаются множественные формы существования, воплощаемые в конкретных практиках[32], а антропос и логос лишаются ореола исключительности. Так, пропоненты этого теоретического тренда Мартин Холбрад и Мортен Аксель Педерсен отмечают, что производимая Ингольдом деконструкция свода картезианских догм, лежащих в основе мейнстримной антропологической мысли, сыграла ключевую роль в теоретических дебатах, которые привели к онтологическому повороту[33]. Действительно, непрестанно критикуя западную науку за разделение «миров» человека и природы – вследствие которого «условия, позволяющие ученым познавать [мир], таковы, что ученые не могут быть в том самом мире, знание о котором они ищут», – Ингольд предлагает «вновь соединить познание с бытием, эпистемологию – с онтологией, мысль – с жизнью», причем сделать это исходя из переосмысления индигенного анимизма[34]. Это переосмысление в текстах антрополога идет рука об руку с реконцептуализацией человека как локуса роста и движения в непрерывно сплетающемся поле отношений, где существа всех видов производят друг друга, в этом смысле являясь одновременно и «природными», и социальными. Человек, соответственно, мыслится как «организм-личность» – в обход разделения между биологической и социальной жизнью. Как несложно догадаться, такой подход предполагает философское переопределение антропологии, а точнее, определение антропологии как специфической философии, которое в свою очередь становится одним из важных ориентиров для онтологического поворота:

Anthropology is philosophy with the people in. Под people Ингольд понимает ordinary people, обычных людей, обычных смертных; но еще он обыгрывает the people в смысле «народа», а также «народов». То есть это философия с другими людьми и другими народами внутри: возможность философской деятельности, которая поддерживала бы отношение с «не-философией» – то есть жизнью – других народов на планете, а не только с нашей[35].

Напоминая это влиятельное определение, бразильский антрополог Эдуарду Вивейруш де Кастру не только проводит линию «индигенизации» западного мышления[36] (которая стала визитной карточкой онтологического поворота), но и отдает дань уважения старому другу. За этой дружбой, впрочем, скрывается нечто вроде взаимной концептуальной вражды. Как замечает Барбара Гловчевски, онтологический поворот был запущен подобно кампании по продвижению идей Вивейруша де Кастру, Бруно Латура, Филиппа Дескола и Ингольда, которые «были друзьями на протяжении многих лет – объединенные успехом своих идей, они, однако, куда менее согласны друг с другом, чем может показаться»[37]. Отталкиваясь от этого замечания, я хочу рассмотреть концепцию Ингольда через призму трех расхождений – с Вивейрушем де Кастру, Латуром и Дескола – и показать, как, творчески усваивая мысль Делёза и Гваттари, антрополог разворачивает онтологический поворот к онтогенезу. В этом развороте на смену кочевнику приходит странник, на смену воину – обитатель, но обо всём в свое время…

Ризома родства

В предисловии к русскому изданию «Линий» Ингольд интерпретирует образ лесной колдуньи Бабы-Яги как «чудовищное олицетворение преданного родства». Но нельзя ли помыслить родство через предательство? В поисках ответа нам потребуется выйти из русского леса и отправиться в лес амазонский. Переосмысляя индейское свойствó как дизъюнктивный синтез, Вивейруш де Кастру разрабатывает ризоматическую концепцию родства, в которой решающую роль играет фигура врага. Как объясняет антрополог, среди народов, говорящих на языке тупи, «другие – поголовно свойственники», а свойственники – это враги, ведь изнанкой такого свойствá, называемого «интенсивным» или «виртуальным», является война; и, что важно, оно нарушает границы видов, а значит, в категорию «других» попадают не только локальные сообщества, с которыми ведется война, но и, например, животные[38]. В плотном пассаже из третьей и, пожалуй, ключевой части «Каннибальских метафизик» Вивейруш де Кастру резюмирует свою концепцию «родства», раскрывая ее политический смысл – как и ее «антигенеалогические» философские корни, которые в свою очередь уходят в почву французской антропологии 1970-х:

…продуктивность [виртуального свойствá] не связана с рождением потомства. Или, скорее, оно подчиняет любое внутреннее порождение потомства демоническому альянсу с внешним. Не модус производства (гомогенетической филиации), а модус хищничества (гетерогенетической кооптации): <..> каннибальская интериоризация