Читать книгу - "Восхождение Плотника. Том 2 - Антон Панарин"

я даже не моргнул. — Я ж столы делаю, если не слышал. Приходи, и тебе сделаю, если заплатишь.

— Хэ! Едва долг вернул, уже на мне заработать собрался? Хитёр. Хитёр. — Покачал головой Фадей.

Фадей протянул ухоженную руку с двумя перстнями и взял одну монету двумя пальцами. Поднёс к правому глазу, повертел, разглядывая чеканку. Попробовал на зуб. Потом взял вторую. Третью, а за ней и четвёртую.

Проверял он каждую монету без исключения. Вот что значит бывалый прохиндей. Никому не доверяет, в том числе самому себе. Я стоял и терпеливо ждал, потому что торопить ростовщика, считающего деньги, всё равно что торопить бетонщика, заливающего фундамент. Результат от спешки не улучшится, а вот проблем прибавится.

— Где ещё десять монет? — Спросил Фадей. — Должно быть пятьдесят, если я не ошибаюсь.

— Ошибаешься. Ты по золотому за день просрочки начислял, а до конца срока осталось десять дней. Вот я и принёс тебе сорок золотых, а не пятьдесят.

Фадей расплылся в хищной улыбке и хмыкнул.

— Ну что ж, — произнёс ростовщик. — Считать ты умеешь. Стало быть и долг закрыт.

— Ага. Закрыт. — Кивнул я и стальным тоном добавил. — Расписку давай.

— Какую расписку? — Фадей слегка приподнял брови, изображая удивление.

— Долговую. Которую я подписывал, когда брал в долг. Иначе я уйду, а через неделю ты заявишь, что никаких денег не получал.

— Не доверяешь мне? — Наигранно возмутился он.

— А ты сам себе доверился бы?

На стройке подрядчики, не берущие расписок, заканчивали банкротством. Это я усвоил в девяносто третьем, когда заказчик «забыл» про аванс в двести тысяч и поклялся на чём свет стоит, что никаких денег не видел, а бухгалтерша, которая принимала платёж, внезапно уволилась и уехала к родственникам в Саратов.

С тех пор железное правило: бумага, подпись, печать. Без документа нет сделки. Хоть в двадцать первом веке, хоть в средневековом, хоть на Марсе. Впрочем, я только что отгрузил Кирьяну семнадцать столов не взяв с него расписки. Но тут не о чем волноваться, ведь кроме меня такие столы больше никто не делает. А вот с Фадеем совсем другая история.

— Грубо. Можно сказать что ты ранил моё чуткое сердце. — Помедлив сказал Фадей.

На его лице промелькнула тень раздражения и тут же исчезла. Видать, ростовщик рассчитывал, что я отдам монеты и уйду, как уходил прежний Ярик, не спрашивая лишнего и радуясь, что руки и ноги целы. Но я не Ярик, и документооборот для меня важнее вежливости.

Фадей кивнул, развернулся и зашёл в дом. Половицы крыльца скрипнули под его сапогами, дверь хлопнула, и я остался во дворе наедине с безухим амбалом и собаками. Амбал смотрел на меня с тупым недоумением. Очевидно он не понимал где алкаш сумел раздобыть такую груду золота.

Фадей вернулся через минуту с мятым свитком пергамента в руке. Долговая расписка, с корявым крестиком Ярика внизу и жирной размашистой подписью ростовщика поверх сургучной кляксы. Пергамент был засаленным по краям, с пятном от свечного воска в углу, и от него пахло чернилами.

Ростовщик протянул мне свиток, а я тут же развернул его и пробежал глазами. Сумма, дата, условия, имя кредитора, крестик заёмщика. Всё сходилось. Пергамент я свернул и убрал за пазуху, потому что документы такого рода лучше хранить при себе, пока не появится возможность сжечь их в печи, убедившись, что огонь съел все буквы до последней.

— Счастливо оставаться, — бросил я, разворачиваясь к выходу.

— Ярый, — окликнул Фадей. — А ты изменился, — произнёс он негромко. — Месяц назад ты был отбросом. А сейчас…

Он пожевал губами, подбирая слово, и связка зубов на его поясе качнулась.

— А сейчас я пойду домой и постараюсь забыть что знаком с тобой. — Закончил я за него фразу и вышел через калитку на улицу.

Засов лязгнул за спиной. Псы снова начали надрываться лаем, провожая меня.

Я шёл по деревенской улице, и расписка за пазухой казалась легче пёрышка, хотя до этого я чувствовал что она весит сотни тонн, которые могут меня расплющить в любой момент. Теперь же долг исчез.

От Фадея я направился прямиком к Савелию, благо жил он на другом конце деревни и по дороге у меня было время привести мысли в порядок. План на будущее выглядел просто и сложно одновременно. Отдать монеты лекарю, разузнать про священную рощу, а после сунуть голову в пасть трухлявого пня и надеяться что моя голова уцелеет. План надёждый как наш уговор с Борзятой.

Спустя десять минут я добрался до дома Савелия. Из пристройки доносился стеклянный перезвон и невнятное бормотание, а значит лекарь был на месте. Я стукнул по дверному косяку и заглянул внутрь.

Савелий колдовал над деревянным столом, заставленным пузатыми бутылочками, мешочками и глиняными плошками. Сухопарая фигура лекаря склонялась над мутноватым отваром, который он помешивал палочкой с таким сосредоточенным видом, будто от результата зависела судьба человечества. Увидев меня, Савелий прищурился и молча вытер руки о передник.

— Опять кто-то помирает? — Вздохнул он.

— Почти. — Усмехнулся я и протянул ему четыре золотых и добавил один сверху.

— Тут лишнее. — Буркнул Савелий. — Долг был четыре монеты.

— Это за то что будешь навещать Древомира, в течении недели.

Савелий уставился на маленькую золотую горку на своей ладони. Тёмные внимательные глаза профессионально оценили монеты, скользнули по моему лицу, и лекарь медленно поднял левую бровь.

— Каждый день, говоришь? — Савелий вытер ладони о передник повторно, хотя руки были уже сухие. — И ради чего? Я же объяснял что ему только чудо поможет. Сердце сдаёт, лёгкие свистят, кровь густая как дёготь. Что я, по-твоему, должен сделать? Смотреть как он угасает и вздыхать над его бренным телом?

— Чудо я организую, — ответил я и сам поразился тому, насколько уверенно прозвучали мои слова. — Ваше дело не дать ему умереть, пока я это чудо ищу.

— Ладно, — кивнул лекарь, скрестив руки на впалой груди. — Зайду к нему сегодня вечером. Но имей в виду, — Савелий поднял указательный палец, длинный и тонкий, как сухая лучина, — если через неделю чудо не случится, то ему уже никакие деньги не помогут.

— В неделю я всяко уложусь. — Улыбнулся я и вышел из избы.

Душа пела от ощущения что я больше никому ничего не должен. Осталось