Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

перестало представлять собой абстрактное усвоение неких априорных истин и их последовательное применение к тому или иному литературному материалу. Еще до эмиграции в 1922 году Шкловский привык к «журнальной» науке, которая, выходя за академические рамки, подключалась к обсуждению литературных вопросов современности и сама становилась фактом литературной жизни24. Возвратившись в Советский Союз и вновь предприняв попытку оседлать волну теоретической мысли, он скоро увидел существующие в научных кругах ревизионистский тренд и склонность к реставрации традиционных академических норм. В этой ситуации Шкловский предпочел занять нейтральную позицию и не спешил примкнуть ни к одной из активно функционирующих в те годы научных институций. Он лишь издали следил за друзьями-опоязовцами, которые окопались в Институте истории искусств – пространстве также вполне авангардном и несводимом к складывавшемуся академическому стандарту. Словом, Шкловский пытался снова вывести обсуждение проблем высокой теории в публичное поле полемики и делал это с намеренным «снижением» обсуждавшегося предмета, превращая частный разговор в общедоступный факт25. Этим он как бы продолжал эксперимент по причудливому переустройству границ между собственным амплуа «ученого литератора» и своим же «лирическим героем» – эксперимент, столь успешно воплотившийся в «Zoo» (1923), но начатый еще раньше, когда в журнале «Книжный угол» появилось «Письмо к Роману Якобсону», начинавшееся так: «Дорогой Рома! Надя вышла замуж. Пишу тебе об этом в журнале, хотя и небольшом, оттого, что жизнь уплотнена. Если бы я захотел написать любовное письмо, то должен был бы сперва продать его издателю и взять аванс»26. Опубликованное письмо заигрывало с конвенцией частного, и сразу за ним в журнале была напечатана вполне академическая заметка брата автора, Владимира Борисовича Шкловского «От литературного „письма“ к фельетону (Генезис формы)»; в ней читателю предлагался краткий очерк функционирования эпистолярного текста как литературной формы на французском материале XVII–XVIII веков27. В некотором смысле обе эти публикации и были пролегоменами к эйхенбаумовским штудиям о «литературном быте»: как из старого французского эпистолярия вырастает магистральный для эпохи жанр фельетона (о котором в советском контексте позже будет размышлять и Виктор Шкловский28), так и публикуемое письмо к Якобсону своим мерцающим отношением к литературно-бытовой материи открывает дорогу новому уровню искренности послереволюционной литературы, свободно говорящей «про это».

В следующий раз в переписке слово «быт» использовал уже Эйхенбаум в привычном для нас контексте. Он, делясь своими рабочими планами, сообщал Шкловскому 10 июля 1926 года: «Думаю работать над Смирдиным (из истории русского литературного быта)». Эта фраза также имеет за собою важный сюжет, связанный с состоянием формалистского сообщества во второй половине 1920‑х и с местом Шкловского в этом сообществе. Книга о лавке Смирдина действительно вышла через несколько лет под названием «Словесность и коммерция», однако написал ее не Эйхенбаум, а сразу трое молодых авторов – Теодор Гриц, Владимир Тренин и Михаил Никитин29. Прямая связь с формалистским проектом в этой монографии манифестируется сразу на нескольких уровнях: она вышла под редакцией Эйхенбаума и Шкловского, последний написал к ней короткое предисловие (оно открывает настоящий том собрания сочинений), а перед титульным листом книги помещено лаконичное посвящение «Опоязу»: этим не только декларируется преданность учеников, но и стилизуется распространенный прием «мэтров», регулярно посвящавших друг другу статьи и книги, как уже было отмечено выше. Появление этой книги, развивавшей оброненную одним из учителей идею, на деле оказалось совершенно закономерным фактом истории науки и встраивалось в намеченный и отчасти воплощенный к тому моменту план формалистов по созданию новой, принципиально отличающейся от предыдущих, масштабной истории литературы.

Тот историзм, который в своей статье «воскрешал» Эйхенбаум, должен был стать эпистемологической платформой последнего коллективного проекта пост-ОПОЯЗа. В переписке формалистов конца 1920‑х постоянно упоминается подготовка работы по истории литературы, причем выражается их текущая деятельность исключительно фигурами волеизъявления, а не какими-то конкретными предложениями по организации планомерного написания книг и статей: «История Русской Литературы ждет нас» (31 марта 1928 года); «Я думаю об истории русской литературы» (12 ноября 1928 года); «Очень думаю об истории литературы» (15 ноября 1928 года); «Что думаешь ты об истории русской литературы» (25 апреля 1929 года); «Нужно писать Ист<орию> Русской литературы» (26 апреля 1929 года) – и еще целый ряд подобных упоминаний. Некоторые методологические установки выдвигает Тынянов: «Необходимо осознать биографию, чтобы она впряглась в историю литературы, а не бежала, как жеребенок, рядом» (5 марта 1929 года) – и он же наводит справки с целью узнать возможное отношение издателя к проекту, но главным движителем будущей истории литературы оказывается именно Шкловский.

Последнее может показаться парадоксальным, поскольку его научный темперамент как будто не подразумевал такой кропотливой, усидчивой коллективной работы; не обладал он и имеющимися у ленинградцев институциональными ресурсами; у него не было ни своего семинара, который посещали бы молодые талантливые ученые, готовые собирать и обрабатывать материал, ни специального библиографического кабинета, снабжавшего разнообразными справками сотрудников Института истории искусств. (Хотя помощниками Шкловского выступали искренне заинтересованные в его творческой работе люди, тяготевшие скорее не к научной, а к литературной области занятий30.) Но именно Шкловский взялся за будущую историю литературы с настоящим пылом, попутно декларируя в письме Эйхенбауму от 16 января 1928 года: «Я молод потому, что в четыре месяца ворвался в историю литературы и в год буду знать ее матерьял». Ему же принадлежит и единственное прямое указание на порядок работы – 29 марта 1929 года он писал Эйхенбауму: «Для истории литературы нужно написать очень много монографий, и только потом можно будет сводить». Это указание чрезвычайно важно, поскольку даже в самом зачаточном виде будущий проект замышлялся дискретным, монтажным, многосоставным; его единство должно было обеспечиваться не формально-стилистическим, а содержательным единством – единством замысла и единой же стратегией полижанрового воплощения. В эти годы вся «ревтройка» погрузилась в историю для того, чтобы писать как научные, так и художественные книги: история литературы мыслилась как проект практический, не только меняющий отношение к этому материалу, но и вносящий изменение в его структуру. Тынянов после успеха «Кюхли» (1925) собирал орнаментальное полотно «Смерти Вазир-Мухтара»31 (1927–1928), Эйхенбаум готовился приступить к роману о «чудаке» XVIII века «Маршрут в бессмертие» (1933), а Шкловский напечатал «Краткую, но достоверную повесть о дворянине Болотове» (1930) и «Житие архиерейского служки» (1931). Исторические произведения сопровождали научные работы, в них на разнообразном документальном материале воплощались теории и интуиции, которым не было места в лапидарных статьях. Вероятно, «История литературы» не должна была обрести законченную форму в виде одной книги, а представляла бы собою своеобразный конгломерат текстов, ряд отдельных работ, связанных концептуальным единством, системой внутренних перекличек и распределением материала внутри группы авторов-единомышленников.

Если к написанию художественных текстов подключились и Тынянов с Эйхенбаумом, то работа над собственно научной частью задуманного проекта почти полностью легла на плечи Шкловского – именно ему принадлежит основной массив написанного в рамках этого проекта. С конца 1920‑х он печатал одну за другой историко-литературные монографии, и каждая из них сложным образом присоединялась к предыдущей, развивая методологический аппарат позднеформалистского историзма, все теснее смыкавшегося с методологическими и практическими наработками литературной социологии. Он издал исследование «Матерьял и стиль в романе Льва Толстого „Война и мир“» (1928), затем книгу «Матвей Комаров, житель города Москвы» (1929), а чуть позднее – монографию «Чулков и Левшин» (1933).

Работа Шкловского не характеризовалась хронологической последовательностью избираемых сюжетов: «историческим» работам была присуща иная – концептуальная – целостность, ставившая под сомнение пролетарский постулат прогрессизма, отлично усвоенный «младоформалистами»32. В его планах по организации собственной работы диахроническая модель сталкивалась с трансформацией метода – после книги о Толстом последовала книга о писателе XVIII века Матвее Комарове, а за ней должно было появиться исследование творческой практики Александра Вельтмана и беллетристики уже XIX столетия; по этому поводу Шкловский переживал в письме Эйхенбауму: «Я не знаю, что делать дальше.