Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

«верным» ответом на кардинально иную по тону брошюру «Творчество Виктора Шкловского: О „Третьей Фабрике“» (Баку: [Б. и.], 1927), написанную в октябре 1926 года учеником формалистов Теодором Грицем. После появления пасквиля Бескина стало ясно, что публикация Эйхенбаума в журнале, где только что обругали «главного» опоязовца, могла быть использована для раскола тесного содружества формалистов и для расшатывания той монолитности их выступлений, которую они неоднократно прокламировали в печатных выступлениях не только посредством ссылок на работы друг друга, но и через сложно устроенную систему взаимных посвящений в книгах и статьях. Эйхенбаум, оценивая вероятные риски, сомневался в правильности предпринятого шага и писал Шкловскому 8 мая:

Читал статью мелкого Бескина о тебе. Написал в «Пост» письмо о том, что не желаю, чтобы они печатали мою статью со своими ответами (о таком их плане сказал Рахтанов), и прошу, если у них есть такое намерение, вернуть статью. Они пока молчат. Не знаешь ли ты чего-нибудь об этом? После статьи о тебе печатать там, кажется, не следовало бы.

Эйхенбаума пугала мысль о том, что его статья будет воспринята читателями журнала как покаянная и, следовательно, продолжавшая намеченную Бескиным критику литературного проекта формалистов. Не успев отправить письмо, на следующий день он дописал:

Получил из «Поста» ответ. Пишут, что не собираются устраивать критический погром по моему адресу и поместят деловую ответную статью, корректуру которой предлагают прислать. Я написал, что ответом редакции удовлетворен, но прибавил несколько слов по поводу статьи Бескина о тебе. Меня все-таки очень тяготят это обстоятельство, как ты на него реагируешь? Напечататься мне сейчас в «Посту», конечно, очень важно, но статья о тебе опять спутала карты. Что это за выходка и что за ней стоит?

Юра тоже отдал свою статью о литературной эволюции в «Пост» – она пойдет, вероятно, без возражений: в ней трудно редакции понять что-либо, напечатают из уважения. Он тоже смущен статьей Бескина – напиши нам, тебе виднее.

Из этого письма видно, что Эйхенбаум планировал публикацией в пролетарском журнале не только продемонстрировать новый виток формалистской рефлексии, но и утвердить всеохватность опоязовской методологии, однако редакционные козни дезавуировали этот ход, угрожая публичному единству формалистов. Тем не менее к «Литературе и литературному быту» присоединился еще один манифест позднего формализма – статья Тынянова «Вопрос о литературной эволюции» (1927. № 10; она была также напечатана в рубрике «Трибуна»), о чем автор писал Шкловскому:

Ко мне месяца 1 ½ назад обратился «Пост», нет ли статьи – я и Боря послали. У меня теоретическая, читал ее в Институте.

«Пост» был как пост, и все-таки лучше <Красной> Нови и <Красной> Нивы. Значит, можно было печататься.

Теперь, говорят, мелкий бес тебя там облаял. Между тем статью мою там приняли.

Я беса еще не читал, но не сомневаюсь, что гнусь. Не знаю обстоятельств, кто тут в центре – бес или Пост, «личность» или неприличность. Если 2-ое, придется написать, что не могу у них печататься.

В итоге публикация формалистов в двух соседних номерах рапповского журнала все-таки состоялась18, причем редакция ограничилась нейтральным примечанием, лишь слегка отгородившись от опоязовской фронды: «Считая настоятельно необходимой серьезную проработку вопроса о так называемой формальной школе в литературоведении и переживаемой этой школой эволюции, ре<д>акция дает место статьям Б. М. Эйхенбаума и Ю. Тынянова. Редакционная статья будет помещена в № 10 журнала вместе со статьей Тынянова»19; анонсированного возражения так и не последовало. Тем не менее двусмысленность ситуации все-таки сохранялась в том, что выступление, последовавшее за статьей Бескина, было проведено «дуэтом», а не «ревтройкой». Возможно, это зияние вкупе с недружелюбным контекстом и сподвигло автора «Литературы и литературного быта» перепечатать текст уже в ином обрамлении.

В 1929 году статья вошла в сборник работ Эйхенбаума «Мой временник» (Л.: Издательство писателей в Ленинграде, 1929), открывая в ней раздел «Наука», служивший теоретическим стержнем книги. Этот сборник был стилизован под старинный любительский журнал, где автор-редактор заполнял своими текстами все разделы: «Словесность», «Наука», «Критика» и «Смесь». Издание такого типа предполагало, что в нем возможна публичная полемика, но редактор при этом сам определяет ее правила; он как бы удаляется от журнального шума в уединенное место и там создает литературу с нуля. «Он знал не только искусство писать, но и искусство быть писателем. Упорно отстаивая свою архаистическую позицию, он, со стороны и издалека, но тем более зорко, как бы в бинокль, вглядывался в детали малейших движений эпохи <…>. Сила его позиции заключалась в том, что, противопоставляя себя эпохе, он не отворачивался от нее»20 – эти слова в «Моем временнике» Эйхенбаум посвятил Толстому, главному герою собственных многолетних штудий. Конечно, выпуск стилизованной книги в Издательстве ленинградских писателей несопоставим с толстовским бегством от мира в Ясную Поляну, но типологически оба эти предприятия сближались благодаря использованию условий быта в качестве полемического аргумента, – и эффективность этого аргумента проявлялась в том, что явление «ближайшего ряда» становилось литературным фактом.

В «Моем временнике» Эйхенбаум воздает должное и Шкловскому – содержательную часть сборника завершала главка «О Викторе Шкловском»21, в которой к нему прямо применялась формула «литературного быта». Именно чувствительность к обстоятельствам окололитературной жизни оказывалась, по Эйхенбауму, главным его свойством: «Шкловский – не только писатель, но и особая фигура писателя. В этом смысле его положение и роль исключительны»22. Иначе говоря, теоретические построения Эйхенбаума, связанные с идеей литературного быта, так или иначе отстраивались от литературных и поведенческих экспериментов Шкловского, поскольку он служил образцом автора нового типа, который метко проблематизирует «социальное бытование» литературы. «Очень мне интересно, как ты оценишь мою статью, когда я ее кончу», – писал Эйхенбаум Шкловскому 22 марта 1927 года, в самый разгар работы над «Литературным бытом».

За три года до появления эйхенбаумовской статьи слово «быт» впервые возникло в переписке формалистов, и раньше всех его использует именно Шкловский. В письме от 22 октября 1924 года он предлагает коллегам сделать книгу в форме теоретической переписки ОПОЯЗа «по текущим вопросам». В представлении Шкловского эта книга не будет абстрактным обсуждением оторванных от актуальной культурной работы проблем, а вберет в себя факты изменчивой повседневности: «И всадим <в книгу> академический быт, и быт вообще, наших жен и проч. проч.». В годы сворачивания нэпа Шкловский ощутил необходимость стилистического «обытовления» теории, и этот шаг был вполне закономерным: «высокая» литературная наука все больше отрывалась от конкретного материала, становясь для многих «птичьим языком», а литературная критика сближалась с огульной политической публицистикой в передовицах партийных газет. Это размежевание открывало для Шкловского «срединный путь», на котором не приходилось толкаться плечами с бывшими «академиками» и занятыми очередной бюрократической расправой рапповцами. Намечался тот самый «промежуток», о котором написал свою прославленную статью Тынянов.

Яркий дебют и последовавший успех формальной школы 1919–1921 годов пришлись на время революционных потрясений, когда конвенциональная сфера «старой» науки стала мишенью для критических атак: оторванность последней от насущных вопросов и нарочитое пристрастие к чуждому современности материалу послужили точкой опоры для формалистов при осуществлении задуманного ими «коперниканского переворота» в культурной теории. Формалисты сместили фокус внимания с идеи на факт. Провозглашенный метод работы помещал в центр внимания саму литературу, освобождая ее из-под гнета сухих академических конструктов, под которыми она долгие годы была погребена. Так обозначился путь преодоления кризиса в литературной науке тех лет, суть которого Шкловский передал еще в 1923 году, когда написал: «…сейчас же классики, увы, – только иллюстрации к своим комментаторам»23. Занятие наукой о литературе