Читать книгу - "Царь. Книга 2 - Никита Хорошев"

голос Гаврилы зазвенел сталью, и он шагнул вперёд, так что острие рогатины оказалось в дюйме от его груди. — Сын боярский Гаврила Корсаков, Петров сын. С матушкой да молодшими из Дебрянска путь держим. Вольные люди, из кабалы за долги малые отпущенные крестным словом и великим указом государя Ивана Васильевича! К нему на службу да на моление.

При слове «указом государя» мужик с рогатиной неуловимо изменился в лице. Жёсткость сменилась смесью почтительного страха.

Он опустил оружие в дорожную пыль и снял шапку, обнажив потную, лысеющую голову.

— Отпущенные, стало быть… По слову государеву, — пробормотал он, словно пробуя эти слова на вкус. В его тоне зазвучали нотки небывалого уважения, граничащего с суеверным пиететом, который простой народ теперь испытывал к мальчику в Кремле. — Ишь ты, а мы туточки губной сыск ведём, тако же по его указу. Выборные мы, всем миром поставленные. Волей государевой ныне сами татей по лесам ловим да судим, мимо боярских волостелей и наместников.

Он кивнул в сторону ближайшей виселицы, где раскачивались два свежих тела в рваных армяках.

— Третьего дня сих душегубов в овраге изловили. Люд проезжий, ироды, обирали.

Староста обернулся к своим.

— Эй, Фрол, Митька! Несите-ка квасу ковш да каравай добрым людям! И овса мерину сыпьте добротного! Аль не зрите, государевы люди-то путь держат, служивые.

Из-под навеса выскочил молодой парень. Он вынес им целый свежеиспеченный каравай чёрного, ноздреватого хлеба, от которого ещё исходил одуряющий запах очага. Следом подали берестяной туесок с кислым, пенящимся квасом и половину круга солёного домашнего сыра.

Старому Мослу прямо в пыль поставили деревянную лохань с отборным, чистым овсом, при виде которого мерин едва не рухнул на колени от нечаянного лошадиного счастья.

Гаврила принял хлеб, слегка поклонившись. Пелагея, сидя на телеге, не веря своим глазам, залилась слезами, сыпля благодарностями.

— Кормильцы вы наши… Спасители… — причитала она. — Дай вам Господь здравия!

— Нам-то что, — отмахнулся, видимо, губной староста, вытирая пот со лба. — За вас, вишь, сам государь заступился, он за весь мир грехи отмаливал, плакал на камнях. Указ-от мы крепко слыхали: кто идущих к нему обидит аль голодом на тракте уморит — тому батоги немилосердные. А за подмогу — душе спасение. Ступай с Богом, сын боярский. Тракт до самого града чист, татей мы извели дочиста.

Когда они покинули заставу, оставив её далеко позади, Гаврила отломил горбушку свежего хлеба и задумчиво стал её жевать.

Чудо государева слова.

Там, в Брянске, среди навоза, плетей и боярской спеси Ольговичей, всё это казалось непостижимой, далёкой сказкой, написанной на бумаге. Но здесь, на выжженном солнцем тракте, это слово обретало физическую, пугающую мощь. Оно спасало от голода, защищало от ножа в спину, заставляло суровых волостных мужиков кланяться изорванным беднякам, кормить их и поить.

Слово семилетнего ребёнка, отбившего поклоны в далёком храме, на глазах Гаврилы сметало, перемалывало вековые устои, по которым сильные всегда измывались над слабыми.

Юноша чувствовал, как внутри него растворяются последние остатки недоверия и въевшегося холопского отчаяния. Его дед, безвестный степняк, служил Ивану Великому, покорителю ордынцев и собирателю земель. И дед никогда не знал кабалы.

Теперь он, Гаврила, будет служить его внуку — тому, кто освободил его, вернув ему право носить родовое имя и держать в руках оружие.

Гаврила Корсаков осознанно и с гордостью шёл в Москву. Он шёл туда, чтобы найти своего государя и отдать ему свою саблю, свою безусловную верность и свою жизнь. Новая, неведомая война за Русь только начиналась, и он, сын боярский от поля, собирался стать в этой войне лучшим из воинов.

Глава 21

Солнце безжалостно выжигало кожу, превращая её в потрескавшуюся тёмную кору. Губы потрескались и кровоточили. Движение превратилось в гипнотический, механический транс. Вперёд-назад, шаг за шагом. Смертельная усталость выжгла все прочие мысли, оставив лишь инстинкт.

В начале пятой недели изматывающего, сводящего с ума пути, когда даже Гаврила начал спотыкаться на ровном месте, горизонт впереди неуловимо изменился.

Дорога, до того петлявшая среди холмов и редких перелесков, плавно, но неуклонно поползла вверх, на длинную, широкую возвышенность. Гаврила, шедший впереди повозки с закрытыми глазами, держась за поводья Мосла, вдруг почувствовал, как в лицо ударил сильный, свежий ветер.

Он открыл глаза. Остановился так резко, что старый мерин ткнулся ему влажной мордой прямо в покрытое грязью плечо и устало выдохнул.

— Матушка… — хрипло, едва размыкая спёкшиеся губы, выдохнул Гаврила, не в силах оторвать взгляда от открывшейся дали. — Гляди.

Пелагея тяжело соскользнула с телеги. Подошла, прикрыв глаза сухой ладонью от слепящего закатного света. И тут же ахнула. Ноги её подкосились, и она осела на колени прямо в сухую придорожную пыль, не сдерживая хлынувших градом слёз. Сестра и братья подбежали к краю обрыва, глядя туда, куда смотрел брат, с открытыми ртами.

Внизу, в огромной, раскинувшейся до самого горизонта синеватой низине, лежала она.

Москва.

Она была не просто городом. Это был целый отдельный мир, целый бурлящий океан бесконечных деревянных крыш, мощных, ощетинившихся кольями земляных валов и ослепительно белых каменных соборов. В лазурном, безоблачном вечернем небе горели, переливаясь как россыпь червонного золота, купола — легендарные сорок сороков церквей, венчающих столицу Земли Русской.

Там, в самом центре, возвышались белые, неприступные стены Кремля. Могучая, несокрушимая фортеция, подобная дремлющему исполину, опоясанная двумя лентами рек.

Над городом висела лёгкая сизая дымка от тысяч и тысяч топящихся печей, а в тихом майском воздухе до них, на холм, доносился низкий, бархатный, ни с чем не сравнимый, пробирающий до самых костей перезвон колоколов обедни. Этот звук плыл над землей густыми волнами, наполняя измученное сердце Гаврилы трепетом и необъяснимым, диким восторгом.

Брянск, со всеми его крепкими стенами, усобицами и боярской спесью, казался теперь глухой, жалкой пограничной деревенькой по сравнению с этим колоссом. Здесь пульсировала кровь всей огромной страны. Здесь решались судьбы государств и народов. Здесь прямо сейчас, в эти минуты, рождалась новая, страшная сила.

Гаврила стоял на краю дороги, обдуваемый тёплым вечерним ветром. Пыль въелась в его лицо так, что он походил на языческого идола, скулы заострились от недоедания и смертельной усталости, а босые ступни были покрыты мозолями и запёкшейся кровью.

Но спина его была прямой. Прямой, как натянутая тетива того самого лука, которым он добыл косулю. В шестнадцать лет, за этот месяц на тракте, он перешёл невидимую, но осязаемую границу между забитым мальчиком-холопом и мужчиной-воином. Он стал главой рода. Он привёл свою семью в столицу, проведя её сквозь голод и грязь. Он спас их.

Он уверенно, гордо выставил вперёд правую руку, на большом пальце которой белел дедовский костяной шибаток. Знак свободного степного стрелка, конного воина, сына боярского.

— Поднимайтесь,