Читать книгу - "После нас ничего не осталось - Даша Черничная"

Он хочет что-то еще сказать, но больше не может.

Наверное, я такой же жестокий, как и он, сын недалеко ушел от отца. И да, я тоже заслужил наказание, и получу его в свое время, а до тех пор буду отмаливать свои грехи и, может быть, смогу получить отпущение хотя бы нескольких из них.

Отец умирал, открывая рот в попытке мне что-то сказать.

Я смотрел на его уход, не чувствуя облегчения на душе.

Он так и умер — с открытыми глазами и не прозвучавшей последней фразой, унося ее с собой.

Глава 59.

* Тамара *

Я спала в гостиной. Прилегла на диван и словно отключилась.

С тихим стоном поднимаю голову с неудобной подушки и сажусь на диване, осматриваюсь.

Из кухни доносятся звуки — шипение, работает кофемашина.

Лицо до сих пор болит, губа опухла, да и бровь тоже. Наверняка там расплывается синяк. Надо бы сходить посмотреть, но я так и остаюсь сидеть, чувствуя себя разбитой.

Илья уехал. Куда, естественно, не сказал, а я не стала спрашивать, но по увеличившейся численности охраны могу сделать вывод, что намечалось что-то серьезное.

По виду мирно расхаживающих под окнами охранников я могу сделать еще один вывод — ночью не было никаких происшествий.

Кое-как поднявшись с дивана, плетусь к себе в спальню. Тело болит, лицо не меньше.

Я принимаю душ, он помогает освежиться. Переодевшись в теплый спортивный костюм, спускаюсь на кухню.

— Доброе утро, — здороваюсь с Татьяной Витальевной, которая суетится у плиты.

— Здравствуйте, — отворачивается от меня, не смотрит в глаза.

После нашего разговора о Соне перед моим отъездом женщина старается избегать меня. Делает свою работу и торопится покинуть комнату, в которой я нахожусь.

Я подхожу к кофемашине, запускаю ее.

— Я сейчас сделаю вам кофе, — Татьяна Витальевна подходит ко мне.

— Не нужно, я сама. Спасибо.

— Это моя работа.

— Татьяна Витальевна, ну что я, кофе себе не сделаю?

Мы встречаемся с ней взглядами, и у нее округляются глаза при виде моего лица.

— О господи, — шепчет.

— Все в порядке, небольшая авария, — отвечаю как можно более непринужденно.

Она тут же отводит взгляд, наверняка почувствовав неловкость оттого, что разглядывает меня.

— Тамара, я хочу извиниться перед вами, — говорит неожиданно.

— За что? — забираю чашку и сажусь за стол.

— Я не имела права лезть к вам с просьбами, и вообще, это не мое дело.

— Вы симпатизируете Соне, ничего удивительного в том, что вы переживаете за нее.

— Благодарю, — Татьяна Витальевна коротко улыбается мне и возвращается к приготовлению завтрака. — Я пожарила сырники, хотя, наверное, стоило еще вчера у вас уточнить, что вы желаете. В доме сейчас никого, кроме вас, а я по привычке приготовила то, что подаю обычно.

— Я непритязательна в еде, с удовольствием позавтракаю сырниками.

Достаю из холодильника сметану и варенье, Татьяна Витальевна ставит на стол тарелку и уходит, оставляя меня в привычном мне одиночестве, которое сейчас ощущается до странности необычно.

Я завтракаю, потом, так и не найдя себе в доме угол, иду на улицу.

Осень вовсю вошла в свою пору, раскрасила яркими красками листья. День сегодня на удивление солнечный, и я мимолетно останавливаюсь на террасе, беру плед, кутаюсь в него.

Шагаю по дорожке из красивого камня среди ухоженных кустарников и подхожу к вольеру.

В нем живет Эльза, русская борзая, и ее дети.

Удивительное животное — умное, беззлобное, но осторожное.

Входить внутрь я не решаюсь, поэтому просто присаживаюсь на корточки около клетки.

— Как он тебя выбрал? — спрашиваю тихо. — Ты же совсем ему не подходишь.

Грозный и жестокий бандит с черной душой и собака с удивительно светлыми глазами, смесь аристократизма и грации.

Я иду вглубь сада, к бассейну, который сейчас накрыт тентом, сажусь в кресло, подставляю лицо солнцу. Улыбка появляется сама собой.

Даю себе зарок следующим летом поехать на море. Обязательно и всенепременно.

Достав из кармана телефон, открываю поиск и вбиваю фамилии, читаю отзывы и послужной список кистевых хирургов. С непонятным мне самой постоянством я занимаюсь этим с момента возвращения из Барнаула.

Мне всего-то нужна одна консультация, вот и все, не так ли?

Нет значит нет. В любом случае от меня ничего не требуется, кроме как приехать на прием.

Левой рукой скролю ленту, правая машинально делает сгибание и разгибание пальцев — упражнения, которые мне прописывали еще после операции.

Я настолько погружаюсь в процесс, что не замечаю приближения Ильи, и лишь когда он подходит ко мне вплотную, перекрывая солнце, поднимаю на него глаза.

Он одет в простые синие джинсы и коричневый свитер.

В этом я вижу некое предзнаменование. Черная траурная одежда сменилась на более жизнерадостную, если так можно сказать.

— Я присяду?

— Это твой дом. — Убираю телефон в карман и кутаюсь в плед. Илья опускается на соседнее кресло.

Мы смотрим с ним вперед, на поросли декоративных кустов и затейливых деревьев. Порыв ветра сдувает желтую листву, роняя ее на поразительно зеленый, контрастирующий с ней по цвету газон.

Сидим в тишине, которая не кажется чем-то неудобным, она гармонична в своем проявлении.

— Твой отец, он…

— Мертв. — Одно слово, произнесенное абсолютно обыденно.

— Сочувствовать не буду.

— Это было бы странно, учитывая, что я приложил к этому руку.

Поворачиваюсь к Илье.

Его лицо выглядит уставшим, отросшая щетина начала превращаться в бороду. Он смотрит тяжело и проникновенно, словно приковывая к себе взглядом.

Медленно протягивает руку, берет мою ладонь, сжимает ее.

— Больше никто и никогда не причинит тебе вреда, Тома. Всех тех, кто был причастен к случившемуся с тобой, с нашим ребенком, с нашей семьей, больше нет.

Илья опускает взгляд на мою руку, проводит пальцем по костяшкам, по фалангам пальцев.

— Я знаю, что упустил много времени, что должен был раньше разобраться со всем, — поднимает на меня взгляд. — Прости меня, Тома. Прости за все. За нашего малыша…

Сразу зажмуривается и тихо выдыхает:

— Я должен был защитить его, защитить тебя. Не через десять лет, а сразу.

Медленно вынимаю руку из его пальцев, прячу ее под пледом.

— Я знаю, что не заслужил ни твоей руки, ни того, что ты сейчас сидишь рядом и слушаешь меня, — кивает