Читать книгу - "Сезам и Лилии. Лекции об искусстве - Джон Рескин"

Не буду останавливаться на его чисто романтической прозе, так как она лишена значения; а его ранняя романтическая поэзия, несмотря на всю свою прелесть, может свидетельствовать не столько о действительности, сколько о юношеских идеалах. Но его главные произведения, где он описывает шотландскую жизнь, вполне заслуживают нашего доверия, и во всех их есть только трое мужчин, которые приближаются к героическому типу – Денди Динмонт, Роб Рой и Клевергоуз; первый – пограничный фермер, второй – разбойник, третий – солдат, защищающий неправое дело. И все эти трое людей близки к героизму только своей храбростью и верой, да большой, хотя неразвитой и ложно направленной умственной силой; люди более молодые, между тем, только благовоспитанные игрушки причудливой судьбы, и только благодаря этой судьбе, или случаю, переживают они, но не побеждают, несчастия, которые им волей-неволей приходится переносить. Ни о какой дисциплине и последовательности в характере, ни о какой энергии в преследовании разумной цели нет и помину в изображенных Вальтером Скоттом мужских типах. Тогда как в женских, в Елене Дуглас, Флоре Макивор, Розе Бредуардайн, Катерине Сейтон, Диане Вернон, Лилиас Редгаунтлет, Алисе Бриджнорт, Алисе Ли и Джени Динс, мы находим, при бесконечных вариациях грации, нежности и умственной силы, неизменное благородство и безупречную справедливость, бесстрашную, мгновенную, неутомимую готовность жертвовать собою даже призраку долга, не говоря уже о его действительных требованиях, и, наконец, терпеливую мудрость глубоко сдержанной любви, которая не только предохраняет любимого человека от случайной ошибки, но делает гораздо более: постепенно образует, одушевляет и возвышает его характер, так что к концу рассказа мы уже более или менее терпеливо можем выносить повествования о его незаслуженных успехах.

Таким образом, и у Шекспира и у Скотта женщина всегда оберегает и наставляет юношу, руководит им; и никогда, ни в каком случае, юноша не стоит на страже своей возлюбленной и не воспитывает ее.

60. Затем приведем, хотя более кратко, свидетельство более суровое и внушительное – свидетельство великих итальянцев и греков. Вам известен план великой поэмы Данте: это любовная поэма, посвященная его умершей возлюбленной, хвалебная песня ее заботам о его душе. Снисходя только до сострадания и никогда до любви, она, тем не менее, спасает его от погибели, спасает от ада. Он в отчаянии безнадежно сбивается с пути; она сходит с неба к нему на помощь, провожает его по ступеням рая, поучает его и толкует ему самые сложные человеческие и божественные истины, укоряя и укоряя ведет от звезды к звезде.

Не стану настаивать на представлении Данте; если бы я начал говорить о нем, то не мог бы остановиться; да, вдобавок, вы сочтете, пожалуй, что это дитя грезы единичной поэтической души. Лучше прочту вам небольшое стихотворение, написанное весьма обдуманно одним пизанским рыцарем к своей живой возлюбленной. Стихотворение это, вполне характеризующее чувство всех благороднейших людей XIII века, дошло до нас, вместе с другими подобными же памятниками рыцарской чести и любви, через посредство Данте Габриеля Россетти.

For lo! thy law is passed

That this my love should manifestly be

To serve and honor thee:

And so I do; and my delight is full

Accepted for the servant of thy rule.

Without almost, I am all rapturous

Since thus my will was set

To serve, thou flower of joy, thine excellence.

Nor ever seems it anything could rouse

A pain or regret,

But on thee dwells my every thought and sense:

Considering that from thee all virtues spread

As from a fountain head, —

That in thy gift is wisdom’s best avail,

And honor without fail;

With whom each sovereign good dwells separate,

Fulfilling the perfection of thy state.

Lady, since I conceived

Thy pleasurable aspect in my heart.

Ту life has been apart

In shining brightness and the place of truth;

Which till that time, good sooth,

Groped among shadows in a darken’d place,

Where many hours and days

It hardly ever had remember’d good.

But now my servitude

Is thine, and I am full of joy and rest.

A man from a wild beast

Thou madest me, since for thy love I lived».

(«Итак, ты повелела, чтобы любовь моя была в служении тебе и почитании тебя; я это исполняю; и радость моя беспредельна, что я принят в слуги, тебе подвластные. Душа моя полна восторгом с тех пор, как воля моя поставлена служить твоему совершенству, о, цветок радости, и, кажется, ничто не может вселить во мне ни сожаления, ни печали; на тебе сосредоточены все мои помыслы и все мои чувства, потому что из тебя, как из своего источника, исходят все добродетели. Ты можешь даровать лучшую мудрость и честь неуязвимую, которые сопровождаются всеми прочими драгоценнейшими благами, дополняющими совершенство твоего величия. О госпожа, с тех пор, как в сердце моем возник твой чудный образ – жизнь моя потекла в лучезарном Сиянии и месте праведном, а до сих пор она, поистине, шла ощупью среди теней, в лишенном света месте, где много часов и дней иногда и не вспоминала о добре. Но теперь я подвластен тебе, я полон радости и покоя. Ты сделала меня человеком из дикого зверя, с тех пор, как я живу, чтобы любить тебя».)

61. Вы, может быть, думаете, что греческий рыцарь не придал бы женщине такого значения, как этот влюбленный христианин. Действительно, его духовное подчинение ей было не так полно, но относительно индивидуального характера женщины я только потому взял в пример шекспировских героинь, а не греческих, чтобы вам таким образом легче было следить за мной. В подтверждение беру высшие образцы доступной человечеству красоты и благородства: Андромаху, с ее простым сердцем матери и жены; Кассандру, с ее божественной, хоть и отверженной мудростью; шаловливо-добрую Навзикаю, во всей простоте ее дарственного обихода; спокойную и хозяйственную Пенелопу, пристально смотрящую на море; стойкую и бесстрашную в своей безнадежно-самоотверженной сестринской и дочерней преданности Антигону; кроткую, как агнец, Ифигению, с ее тихой и безмолвной покорностью; и, наконец, Алкесту, спокойно прошедшую через всю горечь смерти, чтобы спасти своего мужа, ту самую Алкесту, чье возвращение из могилы впервые возвестило душе грека о грядущем воскресении.

62. Если бы у меня было