Читать книгу - "Висконти. История и миф. Красота и смерть - Андрей Степанович Плахов"

и его толкователи истратили много слов, чтобы, вслед за Ницше, описать борьбу аполлонического и дионисийского начал в европейской культуре. Висконти просто показывает Тадзио в мерцании солнечных лучей — и все становится ясно: прекрасный, как Аполлон, юноша ведет Ашенбаха к свету истины — и это одновременно момент его смерти, физического распада, жертва Дионису. Финалу в новелле предшествовала еще одна ключевая сцена. Висконти поначалу думал сохранить ее, перенести на экран «оргиастический сон» героя — блудливый и сладостный, полный похоти, козлиного воя, срамных символов и запахов повального мора, со свальным соитием всех со всеми во славу «чуждого бога». Сон, вовлекающий в себя сновидца, как бы отчаянно он ни ужасался и ни сопротивлялся этому дурману. «Что ему искусство, что ему вся добродетель в сравнении с блаженствами хаоса?» — комментирует падение своего героя Манн. Поначалу Висконти подумывал снять это кошмарное видение «в одном мюнхенском кабаке в стиле „Блоу-ап“, который чем-то похож на восьмой круг Дантового „Ада“, с оркестром проклятых грешников…»[32] Однако он отказался от этой рискованной идеи и заменил сон на провальный концерт Ашенбаха, «который играет в картине ту же роль и говорит об отчаянии, предвещающем конец». Режиссера сподвигли на этот эпизод травматические воспоминания о том, как в Венеции были освистаны «Рокко и его братья», но он ассоциируется также с обструкцией, устроенной на премьере Пятой симфонии Малера. Апокалиптический настрой финальной части фильма подпитывается атмосферой гниющей, охваченной смертельной заразой Венеции. Из «льстивой и коварной красотки» она превращается в «канкан для чужеземца», в инфернальное гетто, залитое хлоркой, подернутое дымом костров и увешанное объявлениями о мерах санитарного контроля. Проводником-психагогом, ведущим Ашенбаха по этому кругу ада, по-прежнему является Тадзио, из белого переодетый теперь в черный матросский костюм. Английский писатель Гилберт Адэр, автор романа «Мечтатели», по которому уже в нашем веке поставил фильм Бернардо Бертолуччи, написал книгу «Подлинный Тадзио». В мае 1911 года Томас Манн вместе с женой и братом приезжает в Венецию, селится в отеле «Де Бэн». Там он встречает аристократическую польскую семью — мать, три дочери и мальчик в английской матроске, его зовут Владислав Моэс, уменьшительно — Владзио. После недельного пребывания, как только появляются сигналы об угрозе холеры, Манны переезжают на виллу в Баварии, где писатель начинает работу над новеллой. По воспоминаниям его жены Кати, польский подросток действительно занимал мысли Манна, хотя, в отличие от Ашенбаха, он все же не преследовал его в прогулках по Венеции. О том, насколько серьезный след оставила эта встреча, говорит тот факт, что в написанном через тридцать лет «Докторе Фаустусе» автор назовет ангелоподобного мальчика, ставшего объектом любви Леверкюна, Непомуком. Этот образ был вдохновлен внуком писателя Фридо Манном. И все же не случайно, что полное имя Моэса — Владислав Жерар Ян Непомук Мария Моэс. В 1924 году сестра знакомит Владислава с новеллой, ставшей к тому времени широко известной: оба под впечатлением. По словам прототипа, «все описано точно: полосатый льняной костюм и красный галстук-бабочка, а также мой любимый синий пиджак с золотыми пуговицами», автор подметил и небрежные манеры избалованного, рано повзрослевшего ребенка, и грубоватые игры и шутки со сверстником. К тому времени, когда появился фильм Висконти, Моэс прожил большую жизнь — добровольцем воевал с советскими большевиками, потом, два десятилетия спустя, с немцами. Шесть лет провел в плену, по вине тех же большевиков потерял все унаследованное имущество, работал, чтобы прокормиться, переводчиком в иранском посольстве в Варшаве. Висконти, готовясь к постановке «Смерти в Венеции», не стал встречаться с Владзио, понимая, что увидит семидесятилетнего ветерана, который вряд ли поможет воскресить образ божественного отрока. В 1986 году Моэс задумал посетить Венецию, чтобы еще раз увидеть ее, но… в этот момент сообщили о возможной эпидемии холеры. Так закольцевался венецианский сюжет в жизни Владзио-Тадзио.

Исполнителя этой роли Висконти, совершив целое европейское турне, нашел в Швеции. Его звали Бьорн Андресен. Он совсем не рвался к кинематографической славе, но «так как ему сказали, что денег из его достаточно скромного гонорара хватит на покупку электрогитары и мотоцикла, он согласился…» (речь, кажется, шла о 5000 долларов). Поведение на съемках этого американизированного подростка, обладавшего «почти мистической красотой», с чисто британским юмором описал Дирк Богард в своих мемуарах. И то, как Бьорн обращался к старшему товарищу и партнеру «чувак», как выдувал пузыри из жвачки и, встав на колени перед Сильваной Мангано, говорил, что она самая красивая женщина в мире — в то время как сама Сильвана совсем не была в этом уверена… Как, наконец, презрев строгий запрет (Висконти боялся, что мальчик начнет «играть»), прочел забытую кем-то в вестибюле книжку с новеллой Манна и гордо сообщил Богарду: «Теперь я знаю, кто я. Я Ангел смерти, верно?»

«Смерть в Венеции». 1971

Не все было, впрочем, так идиллично. Дальнейшая актерская судьба Андресена сложилась не лучшим образом — как это часто случается с теми, кто взошел на пьедестал славы в детстве или ранней юности. И Бьорн впоследствии говорил, что предпочел бы иную жизнь, что не он выбрал «Смерть в Венеции», а она выбрала его (буквально эти же слова произнес как-то Висконти, вкладывая в них, конечно, совсем другой, почти противоположный смысл). Не знавший родительской любви, воспитанный тщеславной бабушкой, шведский юноша не чувствовал себя комфортно в богемных тусовках и был шокирован, когда Висконти «в познавательных целях» устроил ему экскурсию в гей-бар (парню исполнилось шестнадцать). Без энтузиазма воспринял титул «самого красивого юноши XX века», не слишком обрадовался и когда его сделали моделью для эротических анимэ в Японии. Ко всему прочему, издалека посылал лучи ревности Хельмут Бергер — вплоть до распространяемых слухов о внезапной смерти Бьорна.

«Смерть в Венеции» оставляла минимум пространства для всех персонажей, кроме двух главных. Одним из немногих исполнителей в крайне немногословном фильме, кому «дали поговорить», был Марк Бернс в роли Альфреда, хотя он и признавался, что не слишком вник в суть жарких споров его героя с Ашенбахом. Некоторые, даже важные для общего смысла роли вообще не предполагали слов. Их не дали ни семнадцатилетней Кароль Андре (Эсмеральда), ни дебютантке с породистой внешностью Марисе Беренсон (жена Ашенбаха). Даже у такой звезды, как Сильвана Мангано, диалог, текст в палитре образа стоят на последнем месте. Имя исполнительницы роли матери Тадзио выделено на афише фильма большими буквами, и это был единственный гонорар актрисы. Зная о том, что бюджет постановки урезан продюсерами вдвое, Мангано отказалась от денег; так