Читать книгу - "Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов"

политической борьбы. Обильные почтительные, хвалительные, любовные замечания по его адресу разбросаны по всем томам сочинений Ленина. Ни о ком другом, не исключая и Маркса, он не говорил с таким количеством superlatifs[176]. Он называл его «великим социалистом домарксова периода», «великим русским писателем», «великим предшественником русской социал-демократии», «демократом эпохи нераздельности демократизма и социализма», «великим русским гегельянцем», лучшим представителем «великорусской культуры», «замечательно глубоким критиком капиталистического строя», писателем, «провидения» которого относительно реформы 1861 г. «были гениальны». От его статей, писал Ленин, «веет духом классовой борьбы», и его «могучая проповедь умела даже подцензурными статьями воспитывать настоящих революционеров». Преклонение пред Чернышевским шло у Ленина столь далеко, что даже его тряский, тяжелый, как булыжники мостовой, язык (ужасен перевод Милля) он считал «великим и могучим» и ставил в один ряд с языком Льва Толстого и Тургенева![177] Он никогда не забывал Чернышевского, и Крупская заметила, что «каждый раз, когда он говорил о нем, его речь вспыхивала страстностью». В ссылке в Сибири этот, казалось бы, чуждый сентиментальности человек хранил как реликвию два портрета Чернышевского. Портрет последнего был у него в эмиграции, в Женеве, Париже, а в Кремле, рядом с сочинениями Маркса, Энгельса и Плеханова, он держал «полное собрание сочинений Чернышевского, которое в свободные промежутки времени читал вновь и вновь»[178]. Жаль, что Крупская не догадалась сообщить, какие же произведения Чернышевского он читал «вновь и вновь». Нужно думать, что в конце своей жизни Ленину, диктатору «всея России», более чем когда-либо было ясно, чем он обязан Чернышевскому в пути от Кокушкина к Кремлю…

В ответе Ленина Воровскому указывается, что впервые с философским материализмом и диалектикой он познакомился из сочинений Чернышевского. Две эти вещи – столь важные атрибуты мировоззрения Ленина, что за них одних он должен был чувствовать вечную благодарность к просветившему его первоучителю. Но из каких сочинений Чернышевского, в каком виде еще до знакомства с Энгельсом и Плехановым Ленин получил представление о философском материализме как таковом – неясно, о том лишь можно догадываться. Иначе обстоит с диалектикой, считавшейся у русского марксизма, начиная с Плеханова, волшебным высшим приемом анализа и познания (лампа Аладдина – «Сезам, отворись!»), доступным лишь избранным ортодоксальным марксистам. Не нужно гадать, в каком сочинении познакомился Ленин с диалектикой. Для этого достаточно перелистать «Очерки гоголевского периода русской литературы»[179] и найти страничку, где Чернышевский с семинарским глубокомыслием рассказывает, что «знаменитый диалектический метод» «был выставлен Гегелем как предохранительное средство против поползновений уклониться от истины в угождение личным желаниям и предрассудкам». Пользуясь этим методом, исследователь «должен искать, нет ли в предмете, о котором он мыслит, качеств и сил, противоположных тому, что представляется этим предметом на первый взгляд». Исследователь не должен забывать, что «все зависит от обстоятельств, от условий места и времени», что «отвлеченной истины нет, истина всегда конкретна», и «определительное суждение можно произносить только об определенном факте, рассмотрев все обстоятельства, от которых он зависит». До 1914 года, когда, познакомившись с перепиской Маркса и Энгельса о диалектике, Ленин о ней написал статью для Энциклопедического словаря Граната[180] и начал уже мудрить о «развитии по спирали, а не по прямой линии», и 1915 г., когда, читая «Логику» Гегеля, Ленин признавался, что все сие «сугубо темно», «ничего не поймешь» (см. его «Философский дневник»)[181], его представление о диалектике ни на йоту не уклонялось от определений, внушаемых ему Чернышевским. Он неоднократно повторял, что диалектика требует смотреть на явления «относительно, конкретно, всесторонне», что «основное правило диалектики: абстрактной истины нет, истина всегда конкретна» и «эту великую гегелевскую диалектику не следует смешивать с пошлой житейской мудростью»[182]. Кроме пересказа издавна въевшихся в него формул Чернышевского, мы ничего тут не найдем.

Насколько послушно следовал Ленин за указаниями своего первоучителя, свидетельствует следующий факт. «Великолепные», по мнению Ленина, очерки об эстетике Чернышевского[183] (Тургенев называл их «тупостью и слепотой»), высоко оцененные в 1946 г. Ждановым[184], удушителем русского искусства, были напечатаны в 1854 г. и во втором издании, в 1865, без имени автора, находившегося тогда в Сибири. В 1888 г. Чернышевский, живший уже в Саратове, намеревался выпустить свои очерки в третьем издании и написал к ним предисловие. Оно было запрещено цензурой, увидело свет лишь через семнадцать лет после смерти Чернышевского в вышедшем в 1906 году десятитомном издании его сочинений. В предисловии есть 13 строк о «большинстве натуралистов», которые болтают «метафизический вздор», повторяют «теорию Канта о субъективности нашего знания, толкуют со слов Канта, что формы нашего чувственного восприятия не имеют сходства с формами действительного существования предметов, что поэтому предметы действительно существующие и действительные качества их непознаваемы для нас, и если бы были познаваемы, то не могли бы быть предметом нашего мышления, влагающего весь материл знаний в формы, совершенно различные от формы действительного существования».

Мы приводим это упростительное изложение взглядов Канта, чтобы показать, что оно не отходит от уровня гимназических сочинений по философии. Но это Чернышевский dixit[185], и Ленин, ознакомившись с этими 13 строками в только что вышедшем издании сочинений Чернышевского, за них ухватывается. Подготовляя свою философскую книгу[186], он в марте 1909 г. писал сестре Анне: «Я считаю крайне важным противопоставить махистам Чернышевского» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 284. Подчеркнуто Н.В.). В своеобразной обработке он и прибавляет цитированные строки в качестве приложения к своей книге, сопровождая их ругательствами по адресу «махистов», т. е. лиц, разделяющих взгляды венского ученого Маха. Свидетельство Чернышевского ему кажется пушкой, пульверизирующей без остатка махистов. Философский авторитет первоучителя в его глазах высок, как Гималаи. Он титулует его «великим русским гегельянцем и материалистом», единственным действительно великим русским писателем, «который сумел с 50‐х годов вплоть до 88‐го года остаться на уровне цельного философского материализма и отбросить жалкий вздор неокантианцев, позитивистов, махистов и прочих путаников» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 381, 384). Ленина не смущало, что его Иоанн Креститель не мог отбросить «жалкий вздор» махистов, хотя бы потому, что главные сочинения Маха появились после смерти Чернышевского. Он прославляет «великого гегельянца» с таким усердием, что, отмечая у него погрешность только в терминологии, ставит его как философа «на одном уровне» с Ф. Энгельсом. А большей похвалы в этой области от Ленина и ждать нельзя. Плеханова он никогда так не величал. К его философским работам Ленин с 1909 года стал относиться довольно презрительно. «Плеханов, – писал он, – избитую пошлость покрывает иезуитской ссылкой на диалектику». Чрезмерные панегирики в честь Чернышевского были бы абсолютно непонятны, если бы мы теперь не знали, что Ленин был привязан к нему узами особого свойства. «Я до сих пор влюблен в Маркса», – говорил Ленин все той же Инессе Арманд. До конца