Читать книгу - "Троесолнца - Наталья Шунина"

– Да, – послышался ответ через дверь в шуме воды.

Закурив, я позвонил в бар:

– У вас есть X.O.?

– Да, вам какого года?

– А какой есть?

Двадцать пять лет выдержки и неподъёмная сумма, я снова почувствовал раздражение:

– Принесите «Арарат» и фруктовую тарелку.

И почему она ко мне вернулась? Ведь она явно ожидала меня увидеть в ресторане. Вода шумела и шумела. Нам уже принесли коньяк и фрукты, а я замучился курить (притом что не курю). Я налил и стал рассматривать, как жидкость стекает по стенкам бокала. Наполнив бокал дымом от сигареты и полюбовавшись на него, выпил.

– Выходи поскорей, красота, – позвал я, обращаясь ко всему на свете.

Однако разве неизвестно, что красота бывает на погибель?

– Знаешь, мне как-то не нравится в этом номере, давай мы лучше вернёмся на чердак?

– Как хочешь, – не стал артачиться я.

Пока мы шли, я решил делать то, что умею первоклассно, – всё портить. И будь что будет (вы не поверите, насколько я не переносил ощущение рабской зависимости моего благополучия от её поступков и настроений)!

– Зачем ты вернулась? – стал портить я.

– А почему ты считаешь, что я вернулась? Ты в этом уверен? – Лицо её было сумрачным, немного растерянным (хотя это выражение ей было совершенно не свойственно).

Когда она повернулась ко мне, порыв ветра взлохматил её волосы, как будто по желанию закрыв от моих поползновений.

– Хочешь честно?

– Да.

– Уверен.

– Почему?

– У тебя что-то произошло, сейчас тебе нужен я, – наобум предположил я, желая проверить одну из версий.

– Может, ты прав…

Я её остановил, взял ласково за плечи.

– Я беременна, – глухо отозвалась она.

У меня всё перевернулось раз пятнадцать, двадцать, тридцать… Дурдом.

– Вазген?

– Да.

Я закрыл на молнию куртку и взял паузу, чтобы не броситься ненужным словом или тоном.

– Он знает? – спросил я, снова остановив и обняв её.

Не знаю, почему я её обнимал, может, чтоб скрыть своё искорёженное лицо… Мне хотелось её задушить.

– Да.

– И как он отреагировал?

– Посоветовал гинеколога.

– Чтоб наблюдал за тобой?

– Чтоб сделал аборт.

Проматерившись, я пихнул ногой мусорный бак, а она апатично добавила:

– Уверена, что он так сказал из-за того, что знал о нашей связи.

– Он мудак, – не выдержал я, после бака рыская глазами в поисках нового объекта для выплеска гнева и найдя его в виде зелёного коротенького заборчика детской площадки, – убить ребенка!

– А что ты предлагаешь делать? – неприязненно спросила она.

И действительно, что я предлагал делать?! Что?! Мог ли я (при всех чувствах к ней) принять ребёнка от этого урода, простить её во всём и понести их ношу?.. Мог ли я им обещать спокойную сытую жизнь, когда только вот решил снова связать свою жизнь с художеством, а это значит почти сосать мякиш и совершенно не иметь свободного времени… Как ни крути, я выходил бы пустоплётом, если бы взял бремя на себя, но и убивать невинное дитя я не мог ей советовать…

– Я предлагаю не губить человека, – повторил я.

Она попросила сесть на лавочку, которая стояла на детской площадке. Там было пусто. Она стала подтирать глаза. Они еле заметно слезились.

– Это сложный вопрос, – выдавила Влада, тяжело вздыхая.

– Этот вопрос как раз лёгкий, самый лёгкий! – воскликнул я, взъерепенившись. – Можно делать что хочешь, но не убивать детей.

Влада хмыкнула и с осуждением на меня посмотрела, мол, легко говорить. Я замолчал. Мне казалось, на одной чаше весов лежала живопись, ради которой я готов был изгрызть до мяса собственные руки, на другой – жизнь человека. В моём представлении эти две чаши не могли совместиться: одна перечёркивала другую. И в то же время смутно я предчувствовал, что жизнь, самая свинская и убогая, всё-таки выше произведения искусства.

Мои сомнения могут показаться фашистскими, но для меня всегда искусство было выше жизни (особенно выше моего жалкого свинского существования). Что касается жизни других людей, хоть и самых серых обыденностей, проводящих свои аредовы веки в беспрерывном клацанье кнопок пульта и выборе телевизионного канала, то они, несмотря на всё мое огульное внутреннее сопротивление, оказывались выше искусства. Да-да, вот тот самый жирный тип, уминающий пятый по счёту бургер и смрадно пердящий на весь дом, выше искусства в том самом смысле, что его право на жизнь перевесит право всех божественных миниатюр Бехзаде.

«Жизнь выше», – твердил я себе, стараясь отречься от всех фашистских представлений по поводу искусства, но тут же провоцировал этим протест. «Не выше, жизнь иллюзорна, только искусство истинно! Не выше! Хоть всех убей, кабы живопись и музыка жила! Мысль – принцип мира. Все эти люди – тени, пусть умирают, пусть все умирают! Умирайте! Только пусть творческая мысль бьёт», – бесновалось во мне, а с моих губы слетало боязливо-лицемерное «не убивай дитя».

После опытов с Ниночкой я сторонился экспериментов с тёмным. И вот тут главный вопрос: почему? Потому ли, что был убеждён, что душа не выберется из царства химер, пока привязывает себя к нему грехом? Или потому что просто боялся наказания? Второе звучало как постыднейшее обличение: какой же я искатель истины, если страшусь возмездия? Ведь и через него надо пройти, чтобы в чём-то убедиться! Однако область эта напоминала невозвратность, один раз поэкспериментировал – и к свету не вернулся… Да, как ни стыдно признавать, я, отрицающий существование добра и зла, поджав обрубыш хвоста, боялся необратимости зла. Всё это позволяло мне удостовериться в том, что жизнь земная, тленная и реальная очень крепко связаны, и каким бы быстрым бликом на глади воды ни оказывалась игра жизни, она имела какой-то эффект и в жизни истинной. Фантазийные игры в химеры и голограммы на земле влияли на божественные циклы. А может, я просто трус?

– Это сложный вопрос. Мне иногда кажется, что я какая-то не такая женщина… Меня совсем не тянет к детям, у меня нет материнского инстинкта. Хорошо, что таких чайлд-фри становится всё больше, – сказала она, закуривая.

– Брось! Хотя бы сейчас не кури, – выдрал я сигарету и сунул себе в рот, – сейчас тебе нельзя.

– Бажен, не будь глупцом, этого ребенка не стоит рожать. Он будет несчастен.

– Откуда тебе знать, каким ему быть? – продолжал настаивать на том, во что сам слабо верил.

– Ну ты же прекрасно знаешь мой образ жизни. Да и зачем плодить безотцовщину?

– Ты вообще не хочешь детей? Ну а как же продолжение тебя? – увёл я разговор, пока не решаясь ответить на «безотцовщину» и всё взять на себя.

– Я не тщеславная, мне не нужно продолжение меня, –