Читать книгу - "Троесолнца - Наталья Шунина"

в инвалидных креслах, выбрасывали костыли и дёргано продвигались вперёд загипсованные одноногие. Мы вынуждены были перейти на шёпот, но он не заглушал накал, а усиливал.

– Да, ко мне, в Затон… он! – шептала она с кривым, бледным ртом, ссутулившись так, как будто её скрючило от боли. – И он жутко был страшный, в ярости… Сказал, что терпеть твои выходки, преследования больше не собирается, что достанет тебя, где бы ты ни был… Сказал, что о карьере художника ты можешь забыть, – на этом моё сознание помутнело, ведь все люди, имеющие деньги в этом городе, как правило, были дружны либо с Вазгеном, либо с Костряковым.

Мне стало жутко. Глаза останавливались на калеках, больных, выплывающих из серого больничного склепа, и трупиками смотрели на меня мертворождённые Троесолнца… И всё тлен-тлен-тлен! И эти колясочники… А видели бы вы, люди несуществующие, чтецы мои, что на тех больных было надето! Что? Апрельские пальто! – разве уже одного этого недостаточно, чтобы поставить палку в колесо пантеизма и той чахлой бородавчатой старушонки? О, до чего же всё было забытым! Умалишённым! Вы полагаете, милый человек, что меня мучил страх, что Вазген начнёт нас прижимать, сдаивать с меня деньги, что он позаботится, чтоб ни один обеспеченный делец ко мне не обратился, что, наконец, так и не увидят мир мои Троесолнца и меня бросит Влада? О, нет! Какие пустяки! Вот посмотрите, видите соек? Они рехнулись, честное слово, у них расстройство! Вы на них посмотрите! Они гадят на наши с вами апрельские пальто! Пока до сердца моего и вашего нет никому дела. А сойки гадят! Отчаянно нет дела до сердца нашего. Никому. Да, дорогой читатель, я не боялся, что не исполню задуманное. На какую-то секунду, как будто промчавшись на комете в проём будущего, я понял: может, кому-то понадобится то моё потрёпанное апрельское пальто (да нате-нате, только поскорее и уходите!), но вот Троесолнца мои нужны только на планете Уй. Никому они не нужны!!!

Влада всхлипывала, а потом зажмурилась, как будто порезалась, и произнесла:

– А дальше он принудил меня выпить две таблетки…

– Какие таблетки? – не понял я, наверное, оттого, что уже совсем обессилел и физически, и морально и пёкся только о своей картине, ненужной в этом зябком чуждом мире.

– По прерыванию беременности! Он дал их мне две! Одной, одной было достаточно! Бажен, ну зачем, ну зачем же ты хотел его избить! Ты же знал, что это за человек… Из меня вышел какой-то коричневый сгусток…

– И ты их выпила?

– А что мне было делать? Я выпила две, как он сказал. И он ушёл, сказав, чтоб больше мы его не трогали и побыстрее уехали из города, – затараторила шёпотом она, ловя мой взгляд, тормоша меня за здоровую руку и снова пытаясь поймать мой взгляд.

С меня сошли все чувства. Но более я ужаснулся тому, что что-то тихенько проблеяло во мне среди этой больничной умалишённости: «А может, так легче тебе будет написать Троесолнца? Найдутся деньги, что надо было тратить на малыша…» Я настолько испугался этой мысли! Как будто мне в тот же миг ударит в лоб молния, а второй разряд сурового возмездия бабахнет в картину и сожжёт её! На глаза накатились слёзы… (Хотя я устрашился, что моя аморальность нанесёт ущерб Троесолнцам, и плакал, скорее, по картине, Влада подумала, что я плачу по малышу.)

Она стала утешать меня. Растрогалась. Стала шептать, какой я чистый, искренний, добрый и не такой, как все… И потом ещё три дня она ухаживала за мной, как за заболевшим патрицием. А меня мучили мысли, что я только счастлив, облегчён, что мы потеряли малыша… Когда я ловил это чувство, просыпалось жуткое тошнотворное бессилие, верно, это мерзкое переживание могло тлетворно повлиять на мои Троесолнца (ведь грело меня то, что малыш не помешает им).

Также, соблюдая постельный режим, я обдумывал и передумывал, какими методами Вазген может нанести мне урон, чем ещё может отомстить, как насрать, и всё подтверждало, что Пашьян в этом городе как рыба в воде, и скользкие плавники его меня, ободранца без связей, точно достанут.

Дня через три-четыре-пять Влада заявилась ко мне с невероятной шокирующей новостью. На лице её играла радость, она плюхнулась на мой жёсткий диван со смехом удовольствия, по-ребячески расставила широко руки и, смотря блаженно вверх, выдохнула: «Ах! Как я счастлива! Обними же меня, Бажен! Ах, невероятно! И какой ты! Какой ты-ты-ты, слышишь, у меня молодец!»

Влада сообщила, что ей удалось выйти на одного нашего соотечественника, бизнесмена Ясногорского, друга режиссёра Черешкина, с которым она подружилась, когда снялась у него в эпизодической сцене, но это давно, и он, этот Ясногорский, проживает в Вене, там у него успешнейший франчайзинг: «В общем, мы едем в Вену, Баженушка! В Вену! Ах, да, он согласен, чтоб ты написал портрет его, супруги, их детишек, особняка и денди-динмонт-терьера! Ха-ха! А там, в Австрии, ты знаешь, как я буду стараться, я найду ещё заказчиков!»

– Никуда я не еду! – вскочил с дивана я, но, вспомнив про Вазгена, сел обратно, положил голову на кулаки.

– Я тебя не понимаю, – с осуждением произнесла она, встала и пошла к окну, заваленному всякими картонками, забракованными эскизами и бечёвками.

Мне не хотелось раскрывать перед ней карты. Мне не хотелось их раскрывать, кажется, даже перед самим собой, как будто этому чувству нужно повиноваться, но рассматривать его или обдумывать запрещено.

– Ты считаешь, что свои Троесолнца ты можешь написать только в этой конуре, где родилась идея, ведь так? – прошептала она, заглядывая искоса на меня.

Я её на мгновение возненавидел! Как будто она плеснула мне в глаза серной кислотой, и этот тон её ядовитый.

– Нет, я просто не люблю, когда распоряжаются моей жизнью! Художник я, а не ты! – враньё будто защищало то, что нельзя было произносить.

– Ты, Бажен, ты художник, – желчно произнесла она, поставив точку и тем самым заставив меня засомневаться в том, что я без неё хоть сколечко продвинусь.

Три её изящных кожаных чемодана и мой приобретённый с рук в Затоне вещмешок. Прощай, Вазген! Однако я знал, что вернусь к нему и ко всему, что было здесь. Мареев, Суручану, Федя с Люсей провожали нас и, несмотря на радость, немного завидовали. Перед отлётом в Москву мне, конечно, надо было посетить несколько ключевых точек моего города, потому как город никогда не был для меня просто пространством. Он представлялся мне процессом, силой, с которой можно вести диалог: взяв с собой только