Читать книгу - "Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ - Леопольд Авзегер"

Я не устоял перед великим соблазном, ибо терять мне, как говорится, кроме своих цепей, было нечего — мне осточертели и холод в казарме, и отвратительное питание, и изолированность части от внешнего мира, и солдатская муштра. Я принял их предложение. После чего они тут же попросили меня никому не рассказывать о нашей встрече и о нашем разговоре и пообещали очень скоро прислать из Читы вызов на мое имя.

Следует сказать несколько слов об этих офицерах, с которыми впоследствии я сошелся довольно близко. Оба они были сотрудниками органов госбезопасности: старший лейтенант Сергей Иванов работал в должности инспектора отдела кадров читинского областного управления МГБ; лейтенант Петр Черненко занимал должность руководителя национальной группы отделения военной цензуры № 115. С Петром Черненко у меня сложились особенно теплые, дружеские отношения, длившиеся несколько лет, пока мы оба работали в одном и том же отделе и жили по соседству. По вечерам он, бывало, заглядывал ко мне, я частенько навещал его, мы дружили семьями, вместе встречали праздники, выпивали, беседовали на самые разнообразные темы. Но вот что характерно: хотя наши жены тоже работали в органах и, подобно нам, многое знали, во многое были посвящены, мы, казалось бы, неразлучные друзья, о работе ни разу даже не заикнулись в этих дружеских беседах. В той среде, куда я попал, говорить о работе было категорически запрещено.

Именно Петр Черненко встретил меня на читинском вокзале, куда я прибыл для "дальнейшего прохождения воинской службы". Он-то и повел меня в читинское областное управление МГБ, где мне предстояло оформить прием на работу. — в то время (может, и ныне) большое четырехэтажное здание, целиком отданное на откуп дальневосточным чекистам. Как я вскоре убедился, это здание по тем временам было самым большим и самым лучшим в городе.

Для меня был заказан пропуск в отдел кадров, находившийся на втором этаже. Рядом с отделом кадров помещались финансовый отдел и бухгалтерия. В тот первый день я заметил также, что на первом этаже располагался обширный отдел "А", то есть архивный, а также огромный зал для проведения партийных собраний, торжественных заседаний, приемов, лекций и разнообразных других мероприятий. Именно тогда, в первый же день знакомства с новой моей работой, я понял, как солидно, основательно поставлено дело в МГБ. С внутренним трепетом я убедился в том, что это исключительное учреждение, на которое партия и правительство не жалеют средств, что структура, организация этого учреждения близки к совершенству, а авторитет его и влияние — к безграничности.

Дальнейшее знакомство с ним только утверждало меня в первоначальном мнении. Вскоре я более детально узнал внутреннюю структуру читинского управления МГБ. Оказались в нем и другие отделы, таинственные названия которых сами по себе внушали к ним почтение и даже у невиннейшего человека вызывали неудержимое желание как можно дальше от них держаться. Были оперативные отделы: пятый (внутренний), четвертый и отдел "Р" (глушение радиопередач) занимали третий этаж; на четвертом этаже помещался самый главный, второй, отдел (международный), здесь же находились кабинеты начальника управления, его заместителей и секретаря партячейки. Самыми оперативными отделами считались второй и пятый — внутренняя и международная агентура. Каждый из этих отделов состоял из нескольких гласных отделений и Бог весть скольких негласных, раскинутых в разных районах города и так строго законспирированных, что об их существовании знали только посвященные, а о местонахождении — лишь единицы.

В тот же день, на том же пути к отделу кадров управления, уже при входе в вестибюль я обратил внимание на царившую в этом учреждении тишину. Здесь не слышно было никаких разговоров, даже шаги проходящих людей заглушались ковровой дорожкой… Я подметил, как изредка выходят из своих кабинетов сотрудники — все чисто, хорошо одетые в ладную офицерскую форму или гражданскую одежду. В сравнении с солдатами, даже с офицерами нашей части они казались людьми из другого мира.

Долго ждать приема мне не пришлось. Инспектор Иванов, тот самый, который со мной уже беседовал, любезно пригласил меня к себе в кабинет, где кроме него было еще два инспектора. На его большом письменном столе лежала заранее приготовленная папка. Он ее раскрыл и извлек кипу анкет, которые мне предстояло четким почерком заполнить. Без преувеличений, в течение полных двух дней я сидел и, обливаясь потом, заполнял эти объемистые вопросники. Вопросы были самые разнообразные, многие из них разделялись на подвопросы, не дававшие возможности скрыть хоть одну-единственную неприятную детальку биографии. Среди прочего, к примеру, надо было сообщить имя и отчество дедушек и бабушек, девичьи фамилии бабушек, перечислить всех их сестер и братьев, даже если твои родители никогда с ними связей не поддерживали; следовало перечислить всех близких родственников, дать подробнейшие сведения о своем социальном происхождении, о роде занятий родителей и т. д. и т. п. Упаси Господь хотя бы на один вопрос ответить наивным "не знаю".

У каждого человека найдется какая-то мелочишка, которую ему хотелось бы скрыть от нескромных людей. Скажите, как бы вы, например, отвечали на такие щекотливые вопросики, как: "Были ли ваши родственники в оппозиции к советской власти?", "У кого из них были колебания в проведении генеральной линии партии?" Понятно, что у любого польского еврея имелись родичи, которые, мягко говоря, недолюбливали большевиков, а уж колеблющимися, пожалуй, вполне можно было считать всех, за исключением разве меня, грешного. Как же быть в такой ситуации? Доносить на близких, ставя тем самым под угрозу их жизнь, или юлить, то есть лгать по мелочам? Волей-неволей приходилось изворачиваться, кое-какие факты подтасовывать. Думаю, не я один "виноват" в этом перед советскими органами, но даже сам бывший глава КГБ, а затем генсек политбюро ЦК КПСС Юрий Владимирович Андропов, не говоря уже о его "великих" предшественниках Ягоде, Ежове, Берии, Шелепине и других. Все это делалось, несмотря на строжайшее предупреждение об ответственности за дачу ложных показаний, пардон, сведений.

Наконец, проклятые анкеты были заполнены и сданы. Тут же, в моем присутствии, инспектор отдела кадров тщательно их проверил. Видимо, их смотрело затем всякое высокое начальство. Не думаю, что мои маленькие ухищрения остались совершенно не замеченными высокими чинами. Скорее всего они, эти чины, прекрасно знали, что и "солнце не без пятен", но им приходилось мириться с невинной ложью своих неофитов, не то они остались бы без сотрудников.

Через несколько дней мне объявили, что я зачислен на работу в отдел "В" в должности цензора военной цензуры № 115, с месячным испытательным сроком. Тут же, немедленно, мне предложили подписать обязательство в том, что