Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

Любая книга, в которой пытаются рассматривать войну и насилие с социологической точки зрения, сталкивается с одним важным препятствием: с одной стороны, при всем обширном разнообразии литературы о войнах и насилии, большая ее часть не содержит социологических обоснований; с другой стороны, хотя современная социология вооружена мощными концептуальными и аналитическими инструментами для изучения социальной реальности, она не проявляет или почти не проявляет интереса к изучению войны и организованного насилия. Учитывая, что войны и насилие формируют практически все аспекты социальной жизни и оказывают влияние на них, существует необходимость в тщательном теоретическом и эмпирическом изучении огромного разнообразия социальных процессов и социальных институтов, связанных с войной и насилием. Но, поскольку рассмотреть все аспекты этих явлений в одной книге практически невозможно, мне пришлось быть избирательным в изложении материала. Например, в книге не рассматриваются конкретные виды коллективного насилия, такие как полицейская деятельность, революции, геноцид или терроризм – единственные формы организованного насилия, которые все же были удостоены пристального внимания со стороны социологов[4]. Вместо этого данная книга фокусируется на таких темах, которые являются центральными в определении социологической области войны и насилия. Поэтому в первой части книги излагаются теоретические основы; во второй рассматриваются социологические исследования войны и насилия в конкретных исторических временных и географических рамках; в третьей и четвертой внимание обращено на основные тематические вопросы, которые определяют взаимосвязи между войной, насилием и социумом, такие как национализм, пропаганда, солидарность, расслоение и гендер. Кроме того, последняя часть книги посвящена также современным войнам.

В главе 1 анализируется вклад классической социальной мысли в изучение войн и насилия. В ней утверждается, что, вопреки устоявшемуся мнению и в отличие от своих современных коллег, классики социальной мысли были в гораздо большей степени увлечены изучением войн и насилия и разработали сложные концепции и модели для выявления и анализа социальных феноменов, относящихся к этой области. Более того, я пытаюсь показать, что в большинстве случаев классическая социология на самом деле симпатизировала «милитаристскому» пониманию социальной жизни. Во многих отношениях классические социальные теоретики разделяли аналитический, эпистемологический и даже моральный универсум, в котором войны и насилие рассматривались как ключевые механизмы социальных изменений. Структурное забвение этой богатой и насыщенной теоретической традиции связано с гегемонией нормативных «пацифистских» переинтерпретаций классических подходов, которые произошли после двух мировых войн XX века.

В главе 2 я предлагаю критический обзор современного состояния социологии войн и насилия. Хотя современная социология в основном сторонится данной темы исследования, но значительный индивидуальный вклад отдельных авторов все же заслуживает внимания. Я считаю необходимым критически оценить инструменталистские, культуралистские и социобиологические объяснения, прежде чем сосредоточиться на наиболее плодотворной парадигме в этой области – организационном материализме. Я утверждаю, что внутреннее качество этой конкретной исследовательской традиции в значительной степени обусловлено ее способностью возродить и косвенно реабилитировать концепции, идеи и объяснительные модели классической социальной мысли о войнах и насилии.

В главе 3 исследуются социальные и исторические истоки войн и организованного насилия. Я прослеживаю развитие коллективного насилия и войн от начала мезолита, через Античность и Средневековье, вплоть до ранней современности. Во всех этих исторических периодах отношения между войной, насилием и обществом анализируются через призму кумулятивной бюрократизации насилия и центробежной идеологизации. Я утверждаю, что, вопреки распространенному мнению, война – это исторически новое явление, подпитывающее и одновременно стимулирующее развитие социальных организаций и идеологий.

В главе 4 этот аргумент получает свое развитие за счет рассмотрения парадоксального характера современности, которая, как утверждается, является самой просвещенной эпохой и в то же самое время – свидетелем таких разрушений и кровопролитий, которых не случалось никогда прежде. Такая ситуация определяется как форма онтологического диссонанса, что влечет за собой глубокую зависимость от идеологических обоснований, а также распространение социальных организаций, вовлеченных в этот процесс. Поэтому данный раздел посвящен изучению развития и резкого расширения кумулятивной бюрократизации насилия и центробежной идеологизации в контексте войн конца XVIII, XIX и XX веков.

В попытке выйти за рамки исторического опыта Западной Европы в главе 5 рассматривается связь между организованным насилием и социальным развитием в Восточной Европе, Азии, Африке, Северной и Южной Америке. В центре внимания – роль войн как средства быстрой модернизации. Хотя я в целом согласен с известным аргументом, утверждающим, что в Европе сложились исторически уникальные условия для ранней модернизации (который приводится, например, в рамках дискуссии о «европейском чуде»), я отхожу от позиции «европеистов», подчеркивая разнообразие неевропейских примеров, когда война аналогичным образом становилась катализатором интенсивных социальных изменений.

Поскольку война и национализм часто воспринимаются как концептуальные близнецы, глава 6 посвящена анализу этой взаимосвязи. Я описываю и критикую две доминирующие интерпретации, обе из которых указывают на наличие прямой причинно-следственной связи между национализмом и войной. В отличие от натуралистических теорий, рассматривающих сильную национальную привязанность как основную причину войн, и формационных подходов, воспринимающих национализм как неизбежный продукт войны, я утверждаю, что между ними нет прямой связи. Вместо этого я предлагаю альтернативную интерпретацию, которая ставит под сомнение природу групповой солидарности в крупномасштабных насильственных конфликтах и фокусируется на роли центробежной идеологизации и кумулятивной бюрократизации насилия в формировании националистического габитуса.

В главе 7 анализируются военная пропаганда и проявления микроуровневой солидарности на поле боя. Цель этого исследования состоит в том, чтобы развеять некоторые общепринятые представления и мифы о влиянии военной пропаганды и оценить, что побуждает людей участвовать в затяжных крупномасштабных насильственных конфликтах. Я утверждаю, что вместо того, чтобы быть всепроникающей, способной быстро и кардинально изменить общественное мнение созидательной силой, большая часть военной пропаганды носит паразитический характер, поскольку она лишь дополняет и выкристаллизовывает уже существующие представления. Следовательно, наиболее восприимчивой аудиторией для пропаганды являются те, кто находится вдали от поля боя. И, напротив, солдаты, находящиеся на передовой, в значительной степени игнорируют пропагандистские посылы, поскольку их основной источник мотивации находится на микроуровне солидарности, возникающей внутри малых групп.

В главе 8 критически рассматриваются социологические исследования стратификации. Здесь отмечается присущее господствующим социологическим исследованиям пренебрежение к роли организованного насилия в установлении, поддержании и воспроизводстве социальных иерархий. Я утверждаю, что, поскольку стратификация берет свое начало в насилии, она остается тесно связанной с механизмами этого явления: несмотря на относительно недавно сложившуюся показную неразличимость, не существует такого социального неравенства, которое в последней инстанции не было бы подкреплено принудительной организацией. В частности, в данной главе рассматривается трансформация стратификации через призму кумулятивной бюрократизации насилия и центробежной идеологизации.

В главе 9 проводится аналогичный анализ взаимоотношений между войнами и гендерной принадлежностью. В ней делается попытка раскрыть причины почти повсеместного отстранения женщин от участия в