Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

религиозные секты или радикальные политические объединения. Однако недавние исследования поставили под сомнение такое понимание идеологии, подчеркнув гибкость и пластичность идеологических убеждений и практик, а также незаменимость идеологии для осмысления социальной и политической реальности. В ряде весьма влиятельных работ Майкл Биллиг (Billig, 1988, 1995, 2002) показал, что массовое восприятие идеологических посланий всегда бессистемно и пронизано противоречиями. Убеждения часто закреплены в общих категориях и концепциях узнаваемых идеологических традиций и обычно воспринимаются не как идеологические, а как очевидные, нормальные и естественные, и все же эти категории идей редко, если вообще когда-либо, рассматриваются как монолитные системы значений. Напротив, популярные верования и практики наполнены «идеологическими дилеммами», которые возникают в социальной среде, где всегда существуют конкурирующие властные иерархии. Таким образом, когда идеология сталкивается со сложностями и условностями повседневной жизни, люди ощущают себя вовлеченными в практику «противоречия здравому смыслу».

Майкл Фриден (Freeden, 1996, 2003) подчеркивает когнитивную необходимость идеологической веры и практики в дополнение к их гибкости. По его мнению, идеология создает карту социального и политического мира человека. Социальные факты и политические события никогда не говорят сами за себя и потому требуют дешифровки. Именно использование определенной идеологической карты помогает понять и контекстуализировать эти факты и события. Идеология навязывает логичность и структурированность отдельным действиям, событиям и образам, и получившийся в результате идеологический нарратив помогает создать социально понятный смысл. Таким образом, идеология лучше всего концептуализируется как относительно универсальный и сложный социальный процесс, посредством которого люди формулируют свои действия и убеждения. Это форма «мыследеятельности», которая наполняет, но не обязательно определяет повседневную социальную практику. Поскольку большая часть идеологической концепции проецирует трансцендентные грандиозные перспективы конкретного (воображаемого) социального порядка, она превосходит реальный опыт и потому не поддается проверке. Большинство идеологических дискурсов ссылаются на наличие в их основе высших знаний, а также на передовые этические нормы и коллективные интересы и часто опираются на народные аффекты с целью оправдания фактических или потенциальных социальных действий. Идеология – это сложный процесс, в котором идеи и практики объединяются в ходе легитимизации или оспаривания властных отношений (Malešević, 2002, 2006).

Хотя протоидеологическая власть в той или иной форме существовала с момента возникновения войн и других форм организованного насилия, именно современная эпоха является настоящей колыбелью полноценных идеологий и продолжающихся процессов центробежной идеологизации (см. главы 3, 4 и 6). Если традиционные правители для оправдания своих завоеваний и принудительных форм правления широко использовали легитимизирующую силу протоидеологий, таких как религия и мифология, то современность требует и обеспечивает действительно хорошо продуманное и глубокое оправдание насильственных действий. Для такого развития ситуации существует множество причин, из которых можно выделить три основные. Во-первых, произошедшие беспрецедентные структурные и организационные преобразования социальных порядков, по меткому выражению Нэрна (Nairn, 1977), вовлекли обычных людей в историю. Иными словами, бюрократическая организация современных государств, распространение светских, демократических и либеральных идей, резкое повышение уровня грамотности, распространение дешевых и доступных изданий и прессы, расширение военного призыва и постепенное развитие публичной сферы среди прочего способствовали появлению нового, гораздо более политизированного слоя граждан. Если представители средневекового крестьянства, как правило, не имели ни интереса, ни возможности участвовать в политическом управлении тем государством, на территории которого они жили, то люди раннего модерна были уже не только восприимчивы к новым политическим интерпретациям реальности, но и могли, и хотели активно участвовать в происходящих политических процессах. С этого момента начинается центробежная (массовая) идеологизация: идеологии приобретают большое значение для широких слоев населения, удовлетворяя народный запрос на определение параметров желаемого социального порядка.

Во-вторых, постепенное распространение концепций эпохи Просвещения (а затем романтизма и т.д.), провозглашающих человеческий разум, независимость, терпимость и мир в качестве главных ценностей современности, делало применение насилия менее легитимным, чем это было в любой предыдущий период. То, что в XVIII и в начале XIX века начиналось как эксцентричные идеи кучки интеллектуалов, развилось в универсальные правила, закрепленные в конституциях почти всех современных государств, включая право на жизнь, свободу, равенство перед законом, сохранение мира и запрет на применение «жестоких и выходящих за рамки привычного наказаний» (см. главу 4). В принципе, современная эпоха является наиболее нетерпимой к применению насилия по отношению к другим людям. Пытки и публичные казни сегодня воспринимаются как варварская практика, которой нет места в современном мире.

В-третьих, по причине того, что в этот же исторический период наблюдался беспрецедентный рост массового насилия, возник как организационный, так и общественный запрос на поиск консенсуса между жестокой реальностью и глубоко антинасильственной нормативной вселенной эпохи. Поскольку только в XX веке было убито больше людей, чем за всю предыдущую историю человечества, именно в этом столетии возникла настоятельная необходимость разрешить онтологический диссонанс, вызванный расхождением между реальностью и заявленными идеалами. Таким образом, идеология заняла и продолжает занимать центральное место в процессе интерпретации и оправдания того, что кажется столь абсурдным и непримиримым. Именно идеология становится краеугольным камнем повседневной жизни не только для главных исполнителей насилия, таких как общественные организации и их лидеры, но и для рядовых граждан, которые хотят сохранять уверенность в том, что их борьба имеет справедливое основание, а применение насилия против чудовищного врага является не более чем необходимым злом (см. главу 7).

Более того, в настоящее время по мере укрупнения социальных организаций, им требуется идеологический клей, чтобы удерживать разнородных граждан в составе квазигомогенных образований, способных и желающих поддерживать войну и другие насильственные действия, когда это необходимо. Для достижения данной цели правители используют процесс идеологизации с намерением спроецировать подлинные узы солидарности, возникающие на микроуровне, на идеологическую макроуровневую среду в масштабе национальных государств (см. главу 6). В этом смысле центробежная идеологизация – это массовое явление, которое исторически распространяется из центра социальных организаций (или социальных движений, или и того и другого), постепенно охватывая все более широкие слои населения. Оно называется центробежным, поскольку создается политическими и культурными элитами, изначально зарождается в узких кругах преданных последователей, а затем расходится расширяющимися кругами из центра идеологической активности (то есть государственной или религиозной организации, военного учреждения или общественного движения), постепенно охватывая все большую часть населения. Однако данное описание не предполагает, что идеологизация представляет собой односторонний процесс, направленный исключительно сверху вниз. Скорее, ее мощь и всепроникающий характер являются результатом взаимного усиления: в то время как социальные организации помогают распространять и институционализировать идеологические послания (через СМИ, образовательные учреждения, публичную сферу, правительственные учреждения, полицию и армию), группы гражданского общества и семейные сети укрепляют нормативные рамки, которые связывают идеологический нарратив на макроуровне с солидарностью, возникающей на микроуровне при непосредственном личном взаимодействии индивидов.