Читать книгу - "Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава"

что среди всех произведений Акутагавы самыми лучшими являются короткие рассказы, включенные в сборник „Расёмон“».

(Из газеты «Осака Асахи», 25 июля 1927 года)

О смерти Акутагавы

Услышав о самоубийстве Акутагавы, я был искренне поражен. Без какой-либо точной информации трудно утверждать, что могло послужить причиной: семейные дела ли, творческие переживания или что-то другое. Однако и со стороны было понятно, что он страдает от серьезной неврастении и стал чрезвычайно ранимым. Если так посчитать, то мы с ним дружили вот уже более десяти лет. В университете он был тремя курсами младше, так что и в творческой среде я потом оставался для него старшим товарищем, и если мы вместе с Вацудзи Тэцуро стали издавать второй цикл журнала «Синситё», то Акутагава вместе с Кикути и Кумэ продолжили уже третий цикл. Тогда же он впервые пришел ко мне домой в Коисикаву, это было, как помню, в начале января 1917 года, после Нового года. В то время он уже получил известность, и его опубликованные шедевры, такие как «Расёмон» и «Бататовая каша», были высоко оценены. С тех пор, несмотря на периоды отдаления, мы поддерживали наше знакомство. И последняя наша встреча произошла весной этого года, когда он приезжал в Осаку с лекцией по приглашению издательства «Кайдзося». Тогда он провел одну из трех-четырех ночей, что находился в Осаке, в моем доме, а две другие мы проговорили до рассвета в его номере в гостинице, в те вечера мы беседовали так много, что уже валились без сил, но теперь, оглядываясь назад, я думаю, что хорошо было бы поговорить еще подольше.

Всё случилось слишком внезапно, и сейчас у меня просто нет возможности выразить все свои мысли. Я надеюсь, мне еще представиться случай сказать о его личности и искусстве более обстоятельно.

Сейчас я должен немедленно ехать в Токио. А пока я бы хотел просто выразить свои искренние соболезнования.

(Из газеты «Осака Асахи», 25 июля 1927 года)

Он был человеком замкнутым

Быть может, из-за того, что Акутагава был младше меня, он предпочитал не распространяться о семейных проблемах, но он как-то рассказывал о том, что его зять умер при загадочных обстоятельствах, упоминал о родителях, с которыми не был связан кровно, и о тяготах, с которыми приходилось жить, никому не показывая боли. Будучи человеком замкнутым, он был чрезвычайно чувствительным и последнее время, похоже, страдал от неврастении.

Что касается причин самоубийства, то я, конечно, думаю, что дело не в любовной драме, а в том, что он страдал из-за семейных проблем, в результате которых отчаянно решился свести счеты с жизнью. Конечно, он переживал по поводу того, что его имя было замешано в конфликте вокруг «Собрания литературы для начальной школы», но, естественно, это не могло послужить поводом для самоубийства. Всё указывает на то, что причиной стали явно проблемы в семье.

Последний раз мы с Акутагавой проговорили всю ночь напролет в моем доме в префектуре Хёго, и это была наша последняя встреча. В любом случае, очень жаль, что мы потеряли такого талантливого писателя.

(Из журнала «Тайкан», 1 августа 1927 года)

Акутагава и я

У нас с Акутагавой во многих отношениях глубокая кармическая связь.

Акутагава, как и я, родился в Ситамати в Токио.

Я окончил Первую столичную среднюю гимназию, а Третья гимназия, где учился у Акутагавы, изначально была филиалом моей. Кроме того, в одно время ныне покойный Кацуура Томоо[154] исполнял обязанности директора этих обеих школ, многие преподаватели также у нас были общими, и ученики свободно могли передвигаться между двумя зданиями. Так что, можно сказать, уже со средней школы мы с ним шли практически одним путем. И старшая школа, и университет у нас были одни и те же.

Я вступил в литературный мир во время публикации второго цикла «Синситё». Самое первое мое произведение – пьеса «Рождение», мотивом для которой послужил период Хэйан. Начало моего творческого пути было довольно ярким. Акутагава вошел в литературу с публикацией третьего «Синситё», а в его дебютном произведении «Расёмон» также возникла тема Хэйан. Его блестящий дебют в творческих кругах также был поразительно похож на мой.

В то время европейская литература была на пике популярности – по крайней мере среди молодых писателей крайне редко можно было встретить человека, который бы обращался к японской или китайской классике. Интерес к подобным темам считался чуть ли не признаком устаревшего мышления. Акутагава и я с самого начала шли против основной моды и очень сблизились во вкусах, разделяя любовь к классике Востока.

В конце хочу отметить, что нашим семейным храмом является Дзигэндзи ответвления буддизма Нитирэн[155]; изначально он находился в Фукагаве района Саруэ и теперь перенесен в Сомэй, а семья Акутагавы, оказывается, тоже является прихожанами этого храма. Возле этого храма находится могила Сибы Кокана[156], а также надгробие влюбленных[157] Урадзато и Токидзиро[158], еще до перемещения Дзингэндзи из Фукугава к этому кургану часто приходили пары, молившие о крепком союзе.

А день, когда не стало Акутагавы, 24 июля – день моего рождения.

Таким образом, нас с ним единит и родина, и учебные заведения, и обстоятельства появления в литературе, и творческое поле деятельности – всё, вплоть до семейного храма. Думаю, как я считал его больше, чем просто младшим товарищем, так и он испытывал ко мне родственное чувство, большее, чем обычное уважение к старшему. О чем я сейчас жалею, так это о том, что он, воспитанный в старинном токийском доме и, как подобает городскому человеку, чтивший старомодную сдержанность, даже несмотря на наше близкое знакомство неизменно обращался ко мне почтительно, из-за чего я не смог быть с ним таким же раскованным и простым, как был с Сато Харуо. А если бы смог, то, возможно, и Акутагава бы раскрыл свои душевные терзания, и у меня, возможно, нашлись бы хоть и не очень убедительные, но какие-никакие слова утешения; ведь было очевидно, что в последнее время он вел себя как сам не свой, и, хотя у нас не раз выпадала возможность проговорить всю ночь, в конце концов ни один из нас так и не смог перейти намеченной границы.

Акутагава часто повторял: «Человеку из Ситамати нельзя показывать слабость», – однако неумение раскрыться являлось нашим общим недостатком, свойственным токийцам. Как бы там ни было, мне стыдно за то, что я, будучи старшим товарищем, оказался