Читать книгу - "Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава"

ему, чтобы он вновь иногда обращал свой взор к такому совершенно иному миру. Даже если и с некоторым запозданием, как в произведении «Манадзуру».

Фудзимори: В прошлом в журнале «Тюо бунгаку» был рассказ «Одно утро». Он тоже как бы из старых, но был по-настоящему хорош. Там ребенок, сидя у котацу, вдруг начинает важно рассказывать о бронзовой статуе Сайго Такамори…

Хироцу: Там еще бабушка появляется вроде…

Фудзимори: Да. Это был действительно хороший рассказ.

Хироцу: Кстати, вот и тот же «Близкий друг» не так интересен, как «Борцы за справедливость».

Тикамацу: Я никогда не считал произведения Сиги Наои плохими, и всё же есть у меня ощущение, будто он всё время рисует только профили персонажей, пол-лица. Как бы искусно это ни было выполнено, я не могу избавиться от чувства неудовлетворенности; конечно, необязательно, к примеру, писать как Токуда в своих «Аракурэ» или «Язве», достаточно даже чего-то вроде обсужденного нами рассказа Хироцу Рюро «Дождь», но, так или иначе, если в произведении нет всей картины жизни, то я не могу просто согласиться с тем, что в ранг высочайшего искусства возводится и закрепляется на высших уровнях литература, которая ограничивается лишь описанием носов и ушей. У меня высокие идеалы по отношению к литературе. Конечно, у самого писать у меня на таком уровне не выходит, но в любом случае требовать я намерен еще больше. Вот даже короткая вещь, – не знаю, соответствует ли это нынешним стандартам, но всё же – вот взять, например, «Дорогу расставания» Хигути Итиё. В рассказе всего три-четыре страницы, но в нем в философском преломлении проявляется вся человеческая судьба; или, скажем, у Мопассана – у него тоже есть короткие зарисовки, но они затрагивают нечто глубинное.

Хироцу: У Мопассана каждая деталь работает на общий рисунок, на целое.

Тикамацу: Он рисует всё. А у Сиги, как бы живо он ни писал, чего-то не хватает, не то чтобы это плохо, он не выставляет что-то ненужное напоказ, но считать его представителем передового современного искусства – это, мне кажется, свидетельствует о том, как дешево нынче ценится литература.

Токуда: Согласен, такое чувство, будто всё на месте, а всё равно чего-то не хватает…

Хироцу: Будто он не обнажает себя полностью.

Акутагава: Сига – слишком самодостаточный. Если говорить откровенно, в нем напрочь отсутствует горечь.

Хироцу: А еще он труслив.

Уно: Дополню также, что у него в этом просто нет таланта.

Тикамацу: Да, мне тоже кажется, что у него недостает таланта. Хватает только на мимолетный набросок профиля…

Хироцу: Вот если бы он продолжил в духе «Затуманенной головы», из этого могло бы что-то выйти.

Уно: Именно то, что он не смог продолжить в этом духе, и говорит об отсутствии таланта, о трусости…

Хироцу: Я бы не сказал, что у него нет таланта. Хотя, конечно, если мы рассматриваем усилие и смелость как часть таланта, то да…

Уно: Не знаю, как было у писателей прошлого, но такие, как Сига Наоя, словно бы достигают успеха, не делая особого имени себе, в этом он чем-то близок к нашему Тикамацу Сюко. (Примечание Уно: на самом деле это сказал не я. И вообще, что значит эта фраза – непонятно.)

Тикамацу: Хм, возможно-возможно.

Хироцу: Ему как будто психологически чего-то недостает: стоит дать ему стимул, и он активно движется вперед, но если просто молча наблюдать, то начинает сдавать позиции.

Акутагава: Не совсем так: у него просто очень сильное стремление к «праведности». Им движет стремление к доброму.

Фудзимори: Необязательно сравнивать с Тикамацу, но Сига, действительно, как и он, не способен по-настоящему обнажить свою подноготную в литературе.

Тикамацу: Обнажаться – это, знаете ли, глупо.

Фудзимори: Да не скажите – не всегда это глупо.

Хироцу: Может, он просто беззаботный?

Акутагава: Он не беззаботный. Он обладает мудростью не сходить с собственного пути.

Токуда: Ну, это мы не узнаем, пока сами с ним не встретимся и не спросим.

Хироцу: В прошлый раз на совместном обсуждении Сига ужасно рассердился на мои слова. Но, знаете, его новый рассказ подтверждает то, о чем я тогда говорил.

Хорики: Верно. Тем более что у Сиги завоевал признание, так что подобная критика ему не помешает.

Фудзимори: В этот раз у него какие-то поверхностные произведения.

Токуда: В «Ямагате» – ни чувства отца, ни чувства дяди по-настоящему не прописаны. Может, и не было надобности, но всё же как-то нехорошо.

Тикамацу: Печально, если степень успеха Сига будет считаться вершиной литературы. Выходит, наш литературный мир и впрямь довольствуется малым.

Хироцу: Ему не по душе быть писателем с «горьким привкусом». Хотя в период написания «Мутной головы» он позволял себе быть таким.

Акутагава: Мне кажется, больше отталкивает отсутствие сбалансированности в произведении. Вот, например, в работе «Несчастный мужчина» такого совсем нет, мне кажется.

Хироцу: Но и перед публикацией «Несчастного мужчины» он довольно долго сомневался – кажется, отложил это произведение на несколько лет.

Тикамацу: Мне почему-то кажется, что то, что он пишет, похоже на пьесы но Мицуи.

Хироцу: Не знаю насчет Мицуи, но у Сиги есть эта отчужденность от простых людей. В нем чувствуется всё-таки эстетствующая аристократическая натура.

Тикамацу: Да-да, точно, не как но Хосё Арата[152] или Умэвака Бандзабуро[153], а всегда именно как но Мицуи.

Газетные статьи

Перевод Саши Палагиной

Предсмертная записка и последнее послание

Самоубийство Акутагавы Рюноскэ

«Терзаемый семейными тревогами». Слова Танидзаки из Токио

Узнав весть о самоубийстве Акутагавы, мы посетили дом бывшего с ним при жизни в дружеских отношениях Танидзаки Дзюнъитиро в Окамото, деревне Мотояма, районе Муко префектуры Хёго; он, побледнев, не мог поверить услышанному: «Мне не приходило никаких известий из Токио, такого не может быть!». С этими словами писатель, поспешно собрав вещи, отправился в Осаку, успев на поезд, отправляющийся в этом направлении в 22:10. Вот что он нам успел поведать перед отъездом:

«Последний раз мы с ним виделись этой весной в Окамото и проговорили всю ночь напролет. Человек замкнутый, он был чрезвычайно чувствительным и последнее время, похоже, страдал от неврастении. Поскольку Акутагава был младше меня и потому предпочитал не распространяться о семейных проблемах, однако как-то рассказывал о том, что его зять умер при загадочных обстоятельствах, упоминал о родителях, с которыми не был связан кровно, и о тяготах, с которыми приходилось жить, никому не показывая боли. В любом случае очень жаль, что мы потеряли такого талантливого писателя. Мне кажется,