Читать книгу - "«Мне выпало счастье быть русским поэтом…» - Андрей Семенович Немзер"

Спят все чада мои и други.

Хорошо, что юные вьюги

К нам летят из дальней округи,

Как стеклянные бубенцы.

[197]

Такие наращения возникают в первой части «Поэмы…». Есть в «Ночном госте» и лексические схождения со «Вторым ударом»: «тройка», «бубенцы»; «Дом по крышу снегом укутан» [196] напоминает «Галереи, сугроб на крыше» [Кузмин: 534]. У Самойлова, как и у Кузмина, время действия просто зима, но не Святки, как в «Поэме без героя», хотя фантасмагория «Ночного гостя» буквально требует святочного антуража. Это умолчание нельзя счесть случайным: первая редакция стихотворения датирована 26 декабря 1971 года, то есть почти кануном Нового года.

Почему Самойлову оказались нужными загадочные стихи Кузмина[27], мерцающий смысл которых плохо согласуется с его мироощущением вообще и семантикой «Ночного гостя» в частности? Во-первых, кузминский образец с его причудливой игрой ассоциаций и опущенными логическими связями был важен для создания эффекта общей «затемненности» текста. Гость появляется нежданно, неведомо откуда и странным образом (тройка с бубенцами во второй половине XX века); не понятно, человек это или призрак, знаком он хозяину или нет; фантастический визит не вызывает удивления гостеприимца и ничего не изменяет в его доме и мире (ср. картину общего сна, обрамленную повторяющейся строкой «Спят все чада мои и други» [196–197], и возвращение к ней после диалога гостя и хозяина – «Спали степи, разъезды, рельсы…» [198]); грань между сном и явью колеблется, а в финале именно сон, овладевший и гостем, разрушает «сновиденья Анны», которые «задремали, стали туманны, / Растеклись по глади реки» [198].

Во-вторых, ориентация на Кузмина, прежде всего в рифмовке, создает смысловую дистанцию между «Ночным гостем» и его главным прообразом. Нам предлагается нечто похожее на ахматовскую «Поэму…», но ей отчетливо не равное, вариация, приращенная новыми смыслами, а не повтор. Читатель, угадавший только ахматовский план, а таких большинство, ощущает сомнительность или неполноту своего решения. Ахматову, как и Кузмина в «Форели…», навещают ее умершие современники, но «ночной гость» Самойлова иной природы – он не страшит хозяина, не напоминает ему о печальном или грешном минувшем, не будит мук совести. Эти темы должны промелькнуть в памяти читателя – и отступить, ибо здесь всё не совсем так.

Сходно отменяются и другие версии происходящего, подсказанные отсылками к Эдгару По, Блоку и Бродскому. Улялюм в одноименной балладе По – умершая возлюбленная, на могилу которой октябрьской ночью (что окажется «беспросветной») под воздействием демонических сил и вопреки предчувствиям и мольбам собственной (персонифицированной) Души-Психеи набредает одинокий герой, на какое-то время поверивший «трепетному свету» полумесяца Астарты («В нем надежды манящий привет») и забывший, что год назад навсегда «умерло лето» (цитируем по безусловно известному Самойлову переводу [Бальмонт: 509, 511]). Увидев могилу Улялюм, герой осознает: жизнь бессмысленна, любовь конечна, человек – игрушка судьбы и/или дьявола. Это тема наиболее известных стихов По, в том числе «Линор» и «Во́рона», на реминисценциях которых строится стихотворение Блока «Осенний вечер был. Под шум дождя стеклянный…», где гостем поэта оказывается сам дьявол в обличье корректного джентльмена, предлагающий смириться пред Гением Судьбы [Блок: III, 26]. Однако в «Ночном госте» нет ни умершей возлюбленной (и соответственно тоски по ней, ужаса оставленности, ложных надежд и их крушения), ни зловещих наставлений властелина тьмы или его присных. Декадентский демонизм – удел молодого поэта (впрочем, и он, сморенный сном, «ужасов» своих не дописал), в фамилии которого слышны и «астральное» имя возлюбленной «безумного Эдгара», и русское, скорее смешное и дразнящее, чем пугающее, завывание.

Блоковские «Шаги Командора» – текст весьма для Самойлова важный (о нем еще пойдет речь), но восходящая к нему строфа «Анна спит. Ее сновиденья / Так ясны, что слышится пенье / И разумный их разговор» [196] далеко отстоит от исходного: «Донна Анна спит, скрестив на сердце руки, / Донна Анна видит сны… / ‹…› Анна, Анна, сладко ль спать в могиле? / Сладко ль видеть неземные сны?» [Блок: III, 51]. Самойловская Анна тоже «Дева Света», но – вопреки намеку – она спит отнюдь не мертвым сном, больше того – в ее снах и происходит встреча с «ночным гостем», каким угодно, но не «каменным».

Сжато воспроизведя ситуацию «Большой элегии Джону Донну» (поэт и весь мир спят под снегопадом; поэт, пробужденный таинственным посетителем и выслушавший его откровения, вновь погружается в сон), Самойлов и здесь трансформирует сюжет, персонажей и метафизическую коллизию.

Одна из важнейших и многократно обсужденных особенностей поэтики Бродского – неостановимость речи, часто требующая больших форм. Самойлов в нескольких строках создает образ поэзии Бродского: каталог деталей, которые могут перечисляться, покуда у поэта хватит сил, превращающийся в ландшафт вселенной; сочетание предметности и абстракции, телесной плотности и поглощающей ее пустоты. При количественном сокращении сохраняется символика глобального объема, что напоминает пушкинское знаково-конспективное переоформление чужих текстов (стилей, традиций, культурных систем). При всей вещественности и сюжетности Бродского он остается для Самойлова лириком, певцом собственного «я»; переход от чужой речи, которую читатель готов принять за подражание, происходит после появления экзотического, исторически окрашенного и в то же время бытового предмета: «Спят шандалы, как написал бы / Замечательный лирик Н». Вынужденная анонимность Бродского только подчеркивает его стать лирика. (Весьма примечателен отброшенный вариант «Знаменитый поэт с Невы» [597], вводящий ненужную в данном случае, хотя и актуальную для Самойлова антитезу московской и петербургской поэзии и усиливающий иронию.) Хотя Самойлов при чтении «Ночного гостя» произносил литеру «Н» по современной норме («эн»), пушкинская аура стихотворения предполагает и другую возможность, с использованием церковнославянского названия буквы: «Замечательный лирик наш» (ср. в «Евгении Онегине»: «И русский Н<аш> как <э>N французский» и – в черновой рукописи – «И думала: что скажут люди, / И подписала Т<вердо> Л<юди>» [Пушкин: IV, 44, 441]). Возможно, Самойлов избирал при чтении нейтральный, менее изысканный и лишенный политического риска вариант, полагая, что часть аудитории не поймет игры, а другая – кинется писать доносы. Отдавая себе отчет в сомнительности гипотезы, считаем нужным ее привести: фантастические стихи стимулируют фантастическое литературоведение.

Джон Донн Бродского (и сам Бродский) предельно одинок. Услышав чей-то плач, Донн пятикратно вопрошает невидимого («Кто ж там рыдает? Ты ли, ангел мой…», «Не вы ль там, херувимы?», «Не ты ли, Павел?», «Не ты ль, Господь?», «Не ты ли, Гавриил, среди зимы / рыдаешь тут, один, впотьмах с трубою?») и всякий раз ошибается – окликает поэта собственная душа, которая скоро должна его навсегда оставить в заснеженном мире: «Ведь если можно с кем-то жизнь делить, / то кто же с нами нашу смерть разделит?» [Бродский: I, 118, 120]. Ночной же гость Самойлова не душа хозяина (и не его двойник[28]), но лицо абсолютно отдельное, обладающее своим опытом, своей не до конца проговоренной правдой, к