Читать книгу - "Троесолнца - Наталья Шунина"

пугалом для самого себя! Наверное, я бы отказался от любой трансцендентности, от истины, лишь бы только увязнуть в мокрой глине этого «счастья». Что там! Я бы навек остался жить в любом суррогате, лишь бы только… Ха! «Лишь бы только» – сколько неприкрытой душевной нищеты… Последним доводом (чтоб обратиться к нему) служило то, что у меня отчаянно долго не было денег.

Он знал о том, что у нас была связь. Помню, он даже выдвинул речь, мол, ты такой замечательный художник, напиши картину, и ты её получишь. И ведь действительно, были мгновения, когда я думал, что он выгонит её за измену! Пнёт пинком! И она попадёт от расстройства ко мне, и я буду сдувать с неё пылинки и не позволю никакому цинизму больше тронуть её… И так, на контрасте с этим прожжённым цинизмом Вазгеном, она меня полюбит…Так иногда влюблённые мечтают, что их недоступная пассия вдруг заболеет или станет инвалидом, и они её приютят и будут за ней ухаживать целый век. Вот до каких глупостей я докатился! А когда я понимал, что она примерно так и думает обо мне (как о глупце и простокваше), то жаждал создать новую иллюзию: будто ищу только выгоду и деньги для меня выше всякой любви, что, конечно, ещё явственнее подчёркивало мою глупость.

Когда я позвонил Вазгену и объявил, что готов писать картину, он удивился и даже обрадовался (в чём мне почудилась похвала мастерству). На этот раз Аруру далась проще. Всё же эмоциональный накал и сама история помогали найти ей трактовку, а триптиху – композицию. И кстати, получив глаза и рот, она не стала говорить вазгеновским голосом (словно оказалась выше него). Картина пришлась Вазгену по вкусу, но выяснилось, что всё это он затеял, чтоб отомстить: кинув мне пару тысяч рублей, он показал поддельный договор и забрал картину.

И хоть я и собирался встать на тропу войны, бегал по инстанциям, подавал заявление в суд, всё это происходило лишь на поверхности, как световое мельтешение на водной глади, что не может поднять волну или пробить лучом до сумеречного дна. Игры-игры. Серьёзные шалости. Мой враг был никем, но одновременно это ничто противостояло мне. Очень любопытный опыт, практически царский, испытав который я настоятельно рекомендую вам отбросить ханжество и обзавестись врагом. Хотя бы для того, чтобы сделать его своим другом (у меня до этого не дошло).

Судья (госпожа Оленчук), принявшая заявление, которое я настрочил вскорости, провела заседание и закрыла дело ввиду отсутствия состава преступления. В полиции меня и слушать не стали, а журналисты, оказывается, кляузничали только с тем, чтобы их ОАО выкупил Вазген и его шайка-лейка. Таким образом отомстить врагу я мог, только возобновив отношения с Владой. Конечно, это обоюдоострый нож! Мне нужна была она и из мести, и сама по себе, и потому, что этим я хотел себе что-то доказать. И так как я любил ставить эксперименты и их анализировать, превращая свою жизнь в небольшую творческую лабораторию, то, пережив период буйства и боли, я решил поместить себя в стерильно-безвоздушное пространство и посмотреть, что произойдёт с моим сознанием в этих условиях. А именно: ко мне пришла идея лишить себя трёх высокоэротических вещей: творчества, любви и ненависти.

Когда это решение созрело, я был похож на завязшую в материи торбу, и мне казалось, что так ко мне придёт лёгкость. Итак, я отказался писать картины, запрещал себе думать о Владе, не разыскивал Вазгена. Однако вместо лёгкости, сам не замечая того, стал опускаться: пить, грязнуть в сомнительной литературе, проповедующей воздержание, выходные проводить, лежа на отрыгивающем луком животе. Благо у меня дома не было телевизора. Так бы отупел окончательно. При этом мне ни на грамм не было больно. Только скучно. Боже, как скучно! Мне было скучно даже размышлять о бедном боге, запутавшемся в собственных парадоксах. Красота, которая прежде томила и жалила меня, вызывала во мне только зевоту или желание что-нибудь пожевать. Мамин пирожочек или же забабахать по-взрослому холодца с хреном и отрихтовать сациви? – такие стояли передо мной вопросы. Без творчества, любви и ненависти красота превращалась в ёршик для чистки унитаза или в какую-нибудь другую херню. Баста! Красоты не существовало.

Не знаю, как долго бы моё сознание, угасая, тешилось мыслью о собственном самоотречении и возвышении, если бы не Мареев. Он стал наведываться ко мне в гости: то пропустить одну-другую, то рассказать о собственных творческих планах, то вызволить меня из домоседства. Однажды он пришёл угрюмый. Я к нему и так, и этак, а он только «налей да налей», а сам молчит с горестной миной. В итоге клещами удалось вытянуть: наш общий друг Федя Синёв (близкая мне душа и, как вы помните, воспитанник Ерошевича) решил покончить с собой из-за девушки. До этого он глотал горстями таблетки, его откачали, а сейчас планировал повеситься.

– Вот, смотри, – вытащив телефон, он открыл его страницу в Интернете. Альбом «Мы» изобиловал тем далёким и неправдоподобно розовым счастьем, в которое я совершенно не верил: сощурившийся от солнца Федя кормит Люсю огромным полосатым леденцом, подходящим под широкополую полосатую шляпку девушки; голова Люси над его головой, они в одинаковых очках, она закрывает его длинными пшеничными волосами, отчего Федосон похож на девочку; Люся у него на плечах с широко открытым ртом – видно, боится упасть. А вот и сердечко на песке.

– Как мило, – крякнул я, увидев сердечко, – и что они? Помолвились?

– Да, но вот размолвились.

– Почему?

– Бывший какой-то нарисовался, – отмахнулся Мареев, дав понять, что удручён и нечего об этом судачить. – Короче, я пытаюсь созвать ребят и вытащить его на пленэр. Свихнётся так Федос. Ну, ты в курсе, он у нас большой ранимый ребёнок.

Про бывшего я поцокал, про ребёнка авторитетно подтвердил, но ехать на пленэр отказался.

– Зря, – критично отрезал Костик, – ты ему всегда был близок.

На этом он перевёл тему и стал рассказывать мне о своём натюрморте из сельди. Повествовал он красочно, смачно, руки всё больше чесались взять кисти, да и за Синёва становилось боязно. Совесть ещё не совсем пропала. В итоге я согласился на затею. И Мареев, конечно, знал, куда нас вести. Туда, куда давным-давно, в позапрошлой жизни мы ездили с Ерошевичем. Более подходящее место сыскать сложно!

На Бобришном Угоре, куда мы приехали, с высоты открывался вид на пойму Юг-реки. Сам же холм таился в тиши, затенённый по кругу пахучими сосняками и трёхсотлетними ельниками. И до чего зачарованное место! Игривое! – никогда не вычислить