Читать книгу - "Троесолнца - Наталья Шунина"

В следующем утверждении я рискую окончательно потерять ваше доверие, счастливейший человек живущий, но обойти его в угоду своему корыстному желанию выговориться не могу. Как я уже писал (и этот факт имел эмпирические подтверждения, не спрашивайте какие), нас нет. Нас нет. Ни вас, ни меня. Именно отсюда идёт абсолютно верное ощущение, что то был не я, а такая же выдумка субъективно-коллективного характера, что и я сейчас. Ведь и сейчас, когда я смотрю на себя со стороны: седой, с выросшим как по заказу вандейковским носом, с гусиными складками на дряблой шее, с глазами – тусклыми фонарями, в коих пищат подвальные мыши, то понимаю, что передо мной набор свободных ассоциаций, позволяющих чувствовать себя в блюдечке «себя». Нет-нет, вы не так поняли! Даже если бы у меня была завидная борода Кара-Мурзы и пресс спартанца, это не изменило бы манеры самосознания! Будучи более эстетичными и приятными, эти ассоциации также оставались бы вторичным и третичным переработанным сырьём, то есть таким же не-мной, как и тем, кто пытался отрубить себе пальцы, и тем, кто это рассказывает. Вообще, любой рассказ, любое повествование – это умножение псевдо, эксплуатация несуществующего во имя укрепления его с тем коварным и жизнеутверждающим замыслом, чтобы его ощутить существующим. Все мы играем в эту игру.

И в этом плане литература как наиболее великий морализатор и воспитатель вдыхает в иллюзию жизнь и шантажирует нас своими историями, заставляя, наконец, признать действительность того, что так тщательно и изящно запротоколировано. Письменность сыграла с цивилизацией злую шутку. Она узаконила все её суеверия относительна себя. Почему именно litterae? Потому что во всех остальных сферах искусство идёт на раздвижение границ человеческого мира, и только в литературе, которая пользуется главным инструментом создания иллюзий – словом, процесс напоминает сжатие, возвращение всех фантазмов в мир обыденного (а значит, более нефантастического, не уносящего тебя в иные миры) путём постоянного воспроизведения фантастического или, что хуже, объяснения его.

Литература, пользуясь сакральным инструментом, который, если верить Священной Книге, зачал наш мир, претендует и на максимально полное изложение его, превращая крохотную планету в гигантское текстохранилище, где собраны рукописи о том, что же есть эта планета и что испытывают люди, живущие на ней. Как же глуп этот неустанный планетный «домострой»! Музыка, живопись, танец, скульптура, в отличие от литературы, не грешат подобного рода колонизаторскими замашками.

Недавно я нарисовал на эту тему картину: голубой земной шар, на нём тонкие, ажурные, практически приятные цепи; примерно над пустынями Ближнего Востока на них висит замок, на котором мелко написано (разобрать текст можно только с лупой, этим я символизировал сложившуюся эзотеричность в претензиях на Слова Бога): «Сделано словом, словом и откроется». Полагаю, именно через эту самую литературу, создающую картину мира (в особенности, безусловно, через поэзию), человеку и суждено будет осознать фальшь сотворённых картин и выбраться из оков, которыми он заковал свой ум.

Однако искусство (имею в виду все его формы, кроме литературы) способно эту эксплуатацию ослабить, приблизив нас к новому. Ведь наш разум, хоть и зачарованный фантом пока, но даже в нём горит лампадка воли. Тёмной, прекрасной воли пустоты… Много не надо. Посмотрите как-нибудь на лунную ночь. Она ведь и в нас мерцает, когда мы на неё смотрим: просвечивает и собирается в пальцах, подобно мёду и тягучей еловой смоле. Поверьте, пустота так же совершенна, так же безупречна, как произведения искусства. Легионы пустоты невообразимым хором исполняют тишину. Легионы пустоты и единственное сакральное ничто, существующее до первого Слова и продолжающее существовать в каждом из явлений. Почему я считаю, что пустота не пуста, почему я говорю о ней как о неком легионе? Да потому что однажды эта пустота уже дала начало бытию! Так может, хватит нам с вами на неё клеветать?

Завершив это ключевое отступление, позволю себе вернуться к повествованию о событиях. Вскоре после ухода Влады и моего окончательного отказа писать Аруру я остался совершенно без денег. То, что мне заплатил Вазген, я пустил на благотворительность, тем самым выкупив свои неотрубленные пальцы и совесть. И вот, казалось бы, я возвысил себя настолько, что поплевал на вазгеновские барыши, однако уже через несколько месяцев снова объявился перед ним с изъявлением дописать Аруру. Почему? Объясню. Несмотря на то, что наша реальность есть мираж, парадокс заключается в том, что любая обыденность – трансцендентность под маской обыденности. На этом парадоксе, как мне представляется, зиждется способность каждого из нас в любой момент времени (вне зависимости от умственного развития) стянуть одеяло иллюзорных смыслов и узреть вымышленность его лоскутов, а через это, быть может, двинуться к тому, что я называю легионом пустоты. Так вот у меня было несколько причин так поступить. Во-первых, я еще экспериментировал с обыденностью, переворачивая её то так, то сяк, складывая её на манер кубика Рубика, чтобы обзавестись новыми комбинациями. Во-вторых, тут на поле вступали два немыслимо влиятельных кардинала: враг и любовь к женщине (снова вынужден обращаться к примитиву этого заезженного «любовь», но дабы подчеркнуть вычурную распространённость этих двух мифов, которыми мы питаемся и потчуем друг друга, иного термина искать не буду).

С врагом можно было взаимодействовать только по трём траекториям (даю в исторической ретроспективе): разрубить на мелкие куски или быть разрубленным им, простить его и подставить вторую щёку, увидеть функциональную бездарность такого некомфортного индивида, как враг, и по законам чата положить на него фиг или, проще говоря, забить. Третий вариант в моём прочтении был немного изменён: я на него забивал не потому, что он выводил меня из лона сытого потребления, а потому, что являлся не меньшей выдумкой, чем я. Понимая, что в полной мере мне не подходит ни одна траектория, я решил создать картину в стиле эклектика – переходить от случая к случаю к той или иной парадигме, фиксируя все изменения и добиваясь того, чтобы мои взаимоотношения с врагом служили для изучения законов этого очень интересного мира.

С любовью было сложнее. Боюсь, это слишком большая тема, чтобы её раскрыть хоть когда-то. Скажу лишь, что я её любил, презирал и одновременно не верил ни в свою любовь, ни в презрение. В этой точке я вяз, как в болоте, не находя в себе ни сил, ни воли к свободному размышлению. Физически и душевно я страдал, но и не верил в свои страдания. «Это коллективный миф», – повторял я себе, закусывая удила чувств. Каким же я был рабом! Несносным