Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

Сесть он мне не предложил и сам не сел. Слушал стоя, положив руку на спинку стула. Доложил я коротко, как докладываю о больном. В нижнем ряду третьего места нашлось одиннадцатое гнездо, пустое, длиной в пол-локтя и с четырьмя углами, и на дне его бурое пятно пахнет скипидаром. При первой описи я его не счёл. Видели конторский и часовой. Семёнов пришёл после.

Пока я говорил, он глядел на запечатанный пакет, и пальцы его на спинке стула не шевельнулись ни разу.

— Подлинник у меня под печатью с пятницы, — сказал он. — Список ваш сверен с ним строка в строку.

— Сургуча ломать не надо, ваше высокоблагородие.

Тут он поднял на меня глаза. Смотрел он недолго и промолчал. Потом сел, сдвинул карту вместе с грузилами и придвинул к себе чистый лист.

«Дополнение к описи, учинено по осмотру в ночь на 4-е июня». Заглавие он вывел крупно, а дальше писал мелко и быстро, не останавливаясь, и я читал его строки вверх ногами, стоя у стола. Писал он моими словами, только короче. Фамилию часового он спросил у меня, не поднимая головы, и вписал. Дописав до половины, он спросил о другом.

— Отчего вы не сочли нижний ряд при первой описи?

Этого вопроса я ждал с той минуты, как нащупал углы. Ответа у меня было два. Один гладкий, что гнёзда шли в один ряд, а под ними лежала подстилка, и подстилку в опись не пишут. Другой был правдой.

— Не считал, ваше высокоблагородие. Верил верхнему ряду.

Перо у него не остановилось.

— Так и напишем, — сказал он.

И написал. «При первой описи гнёзда счислены по верхнему ряду, нижний же ряд не разбирался». Свою вину я прочёл вверх ногами, его почерком, и уши у меня загорелись. Он посыпал лист песком, стряхнул песок на пол, поставил число и час и расписался, а перо подал мне.

— Ниже. Как осмотревший.

Расписался я ниже.

Третий список он взял у меня, развернул, пробежал глазами последний лист и вложил в толстый пакет, к рапорту. Пакет он перевязал крест-накрест и запечатал узел. Только после этого он сложил дополнение вдвое, подсунул его под бечёвку снаружи и растопил сургуч над свечой второй раз. Печать легла на бечёвку поверх листа, так что вынуть лист, не сломав её, было нельзя.

— К подлиннику, что у меня под печатью, и ко второму списку, что идёт с рапортом в Петербург сухим путём, будет такое же, моей рукой, — сказал он. — Утром. Пакет свезёте сами. Шкиперу в руки, под расписку.

Пакет он подал мне через стол и снова взялся за карту. Больше он ничего не сказал.

* * *

Шкипер галиота стоял на палубе в шапке, надвинутой на брови, и смотрел, как его люди выбирают якорный канат. Меня он завидел издали и закричал, ещё когда шлюпка не подошла.

— Неделю держали! — кричал он. — Неделю! А пакет в последнюю минуту!

Пакет он принял у меня обеими руками, оглядел печати на свет и сунул за пазуху. Расписку писал карандашом, на колене, и одну букву переправил дважды.

— Капитану скажите, что я его неделю поминал, — сказал он, отдавая мне листок. — Ласково.

И засмеялся, в первый раз за всю неделю, сколько я его знал.

На шлюп я вернулся, когда галиот уже ставил паруса. Солнце встало за горами, и светлее в гавани от этого не стало. Над водой висела морось, и свет шёл серый, отовсюду разом. Галиот прошёл мимо нас медленно, накренясь под ветром, и шкипер на корме не обернулся. Я стоял у борта и смотрел, как парус уходит за мыс, сперва нижний край, потом верхний. Правую руку у меня свело от плеча до пальцев, как сводило после ночей над списками, и я разминал её левой, глядя туда, где только что был парус. Шестьдесят одна строка, писанная мною, и лист капитанской рукой шли теперь в Петропавловскую гавань, оттуда в Охотск и дальше через всю Сибирь, и догнать их я уже не мог.

Головнин вышел наверх в восьмом часу, одетый по форме, выбритый, и остановился у меня за спиной.

— Вершинин, — сказал он. — До съёмки с якоря ревизия складов идёт своим порядком. Провиантский магазин завтра в восемь, при Семёнове. Мука и солонина, на порчу. Считать будете до дна.

* * *

Строку из шкиперской книги я помнил наизусть. В среду я всё же попросил у капитана книгу, которую он держал у себя с апреля, и сел над ней у него в каюте, у угла стола. Капитан писал своё и ни о чём меня не спросил. Память меня не подвела. Три места при лекарской части стояли одной строкой, за портсмутским нумером, с хвостом у семёрки, и против строки моим почерком, рукой Пестова, было приписано, что места осмотрены и признаны чистыми. Что в местах, строка не говорила, и говорить ей не полагалось. Шкиперу надо знать, сколько мест и где они лежат. Опись, по которой Лобанов принимал их в Кронштадте, где-то была, только писал её не он и у себя её не оставил. Да и по такой описи считают одни места.

Опись того, что внутри, тоже где-то была. Такое собрание из шкафов по одному слову не выносят. Банки в Кунсткамере стоят под нумерами, и каждый нумер вписан в книгу собрания, с названием препарата, рукой хранителя. Нумера на наших ярлыках тёрли скипидаром, и всё же по одной этой книге можно было бы сказать, каких банок нет в шкафу и что лежало в нижнем ряду третьего места. Книга стояла в Петербурге, на Васильевском острове. Сверять мне было не с чем.

Лобанов принял места закрытыми и думал, что везёт посольское вино. Лист Тихонова я помнил до штриха, двоих у мешков и бурое, вытянутое из-под рогожи. Когда Тихонов это видел и видел ли сам, я так и не спросил. Спрашивать человека о том, чего он, может быть, не помнит, я не стал бы и теперь. Кроме вмятины с пятном на дне, у меня не было ничего.

На трапе, выходя от капитана, я столкнулся с Лобановым. Он посторонился, прижавшись к поручню, и шапку снял.

— Пётр Севастьянович, опись, по которой вы места принимали, у кого осталась?

— У того, кто давал, Андрей Ильич, — сказал Лобанов и