Читать книгу - "Шепоты дикого леса - Уилла Рис"

их пока что не обрела. Здесь не было интернета. Никаких стриминговых сервисов. Я не могла, если бы захотелось, заказать себе булочек или новую книгу и даже просто выйти за ними. Это несколько пугало. Все, что мне оставалось, — я сама и незамысловатые занятия, которые не дадут заскучать. Чувство оторванности от всего щекотало нервы. Я старалась не выискивать глазами лица между древесных стволов. Никто за мной сюда не потащится. Кому захочется наблюдать, как я подметаю пол или протираю холодильник? Я должна привыкнуть к этой тишине и удаленности. И перестать видеть в любой тени очертания покрытой платком головы. На смену кошмарным картинам из воспоминаний Сары должны прийти новые, более счастливые.

Наконец, открыв еще несколько окон и застелив себе постель, я убрала продукты в холодильник шафранового цвета и разложила часть припасов по полочкам в кухонных шкафах. Снаружи светило заходящее солнце, а внутри… Каждая лампочка, что нашлась в доме. Лечебник я положила туда, где он и в прежние годы частенько лежал днем, — на буфет. Возвращение книги на ее законное место помогло мне побыстрее освоиться. Она смотрелась там совершенно органично, будто я установила потерянный кусочек сложного пазла. Он еще не был собран до конца, но перспектива закончить его теперь казалась вполне реальной. Осталось отыскать всего несколько деталей.

Завтра, когда солнце взойдет высоко, я отправлюсь в лесной сад. ***

Сару послали забрать миску. Ту самую, с помощью которой так давно кормили дрожжи, что никто уже и не знал, сделали ли ее специально такой, чтобы удобно было класть на изогнутый корень старого дуба, или же это дуб специально изогнул свои корни, чтобы многим поколениям женщин семьи Росс было удобнее оставлять здесь напитываться силой и мудростью диколесья сусло для ржаного хлеба, который надломят потом во время Сбора.

Мать накрыла миску слоем льняной ткани, а поверх нее закрепила мелкоячеистое сито, чтобы до закваски не добрался никто и ничто кроме пыльцы, спор или полезных бактерий, поэтому девочке потребовалось лишь слегка отряхнуть миску от опавших листьев.

Рот у нее уже наполнился слюной при мысли о свежем ржаном хлебе, в мягком нутре которого было много семян, а темная хрустящая корочка так замечательно сочеталась с тонким слоем нежного масла. Сара осторожно наклонилась, чтобы поднять глубокую миску, принимая ее из объятий корней дуба в свои.

— Ну-ка постой, девочка. Зачем это ты лазала к тому дереву?

Сара узнала этот голос. Она слышала его раньше на Главной улице, где он проповедовал по-настоящему жуткие вещи: ненависть, разобщение и страдание — вещи, ни капли не похожие на то, чему ее учили.

— Забрать мамину закваску, вот зачем, — ответила Сара. Она старалась не дать страху проникнуть в свой голос, потому что мама однажды сказала, что у преподобного Муна такой же нюх на страх, как у енотов — на личинки шершней. Ему достаточно малейшего проявления уязвимости, чтобы раскопать и усугубить ее.

— Языческие практики. Вы обращаетесь с деревьями и растениями так, будто бы в них — ваш Спаситель, — прошипел Мун. Он появился из-за деревьев за ее спиной, а не на тропинке, как будто предпочел обогнуть сад диколесья, а не пройти мимо него по поляне. Старый дуб рос на небольшой лужайке в стороне от тропы. Мун ступил на край этой лужайки, и каждый его шаг казался Саре противоестественным: горло у нее перехватило, а руки еще крепче сжали миску. Закваску нужно было защитить. Хоть Мун и проник в диколесье, у него не было права тут находиться. Преподобного сюда не звали и с его присутствием мириться не собирались. Если бы листья и лозы могли двигаться быстро, то бросились бы врассыпную, чтобы не коснуться гнили, которую он в себе нес.

Сара вздернула подбородок, но в то же время шагнула в сторону тропы, ведущей обратно к дому и к матери. Ей было всего десять. В таком возрасте уже можно исполнить почетную обязанность и принести миску с опарой. Но в одиночку противостоять преподобному Муну — нет.

— Лучше швырни эту миску в огонь, малышка. Пусть с-с-сгорит она, а не твоя душа. — Когда Мун говорил, то сплевывал — от переполнявшей злобы его передергивало, а на губах пузырилась слюна.

Сара уже сжимала миску так сильно, что побелели костяшки пальцев. Этот человек был угрозой опаре, хлебу, Сбору и тому единению с лесом, которое столь много значило для знахарок, живших на горе.

Расстояние между ними сократилось, и Сара заволновалась, предположив по манере движений, что преподобный собирается броситься и вырвать у нее миску. Он был высоким костлявым мужчиной. Не ниже метра восьмидесяти. А из-за черной широкополой шляпы казался еще выше. Эти поля отбрасывали тень на лицо, и глаза под ними казались пустыми черными дырами, а губы были вздернуты и обнажали зубы с пятнами от табака, при виде которых Саре стало дурно.

— Я обнаружил кощунственную тропу, сбивающую с истинного пути мою паству. И представить страшно, как много душ приманили сюда эти мерзости и дьявольские свойства нечистых сорняков, — произнес Мун. Он будто грозил саду сжавшейся в кулак рукой. В глазах Сары мерзостью был сам преподобный. Растения в саду по-прежнему мирно покачивались и шелестели. В них она видела источник помощи и исцеления, но никак не зла.

Она тверже уперлась ногами в землю, зарываясь пятками в травянистый грунт. Глядя на кулак Муна, которым тот, не переставая, потрясал, Сара понимала: он не даст ей так просто уйти. Впервые в жизни мама доверила ей эту священную обязанность, а преподобный Мун собирался все испортить.

— Отнеси миску в дом, Сара. Кухню уже подготовили.

Мелоди Росс возникла на тропинке тихо, как всегда. Казалось, она принадлежала лесу в той же мере, что и сами деревья. Она покинула тропу и подошла к старому дубу, где стояли Сара и преподобный, однако, в отличие от шагов Муна, ее поступь была мягкой и непринужденной. Она не питала к лесу ненависти и не стремилась ему навредить. Она замечала в нем все. Каждый листочек. Каждый кустик. Диколесье ни за что не захотело бы отстраниться от нее. Никогда.

— Мне ничего от вас не нужно. Я пришел, чтобы предупредить. Держитесь подальше от моих женщин. Не искушайте их своими зельями и не отравляйте мазями, — сквозь зубы проговорил Мун. Хотя он все еще нависал над Сарой, а мама была не намного выше ее самой, Мун вдруг показался ниже ростом. Его широкие плечи будто сами собой ужались, а кулаки уже не выглядели так грозно.

Мелоди протянула