Читать книгу - "«Языковое мышление» и методы его исследования - Георгий Петрович Щедровицкий"

исследование структуры языкового мышления в целом существенно различаются между собой. Но, не уничтожая фактического различия, оно в то же время делает очень трудным отделение правильных способов анализа от четырех возможных ложных способов исследования и изображения языкового мышления:

1) знаковая форма исследуется и берется как элемент структуры языкового мышления, то есть в своих функциональных свойствах; свойства эти приписываются языковому мышлению в целом;

2) знаковая форма, как и в предыдущем случае, исследуется в структуре языкового мышления и берется со стороны своих функциональных свойств; но свойства, выделенные таким образом, приписываются знаковой форме не как элементу структуры, а как особому изолированному явлению, то есть фактически как материалу знаковой формы;

3) знаковая форма рассматривается сама по себе как изолированное объективное явление, а свойства, выделенные таким образом, рассматриваются как характеризующие языковое мышление в целом;

4) исследуется все языковое мышление в целом, а выделенные свойства приписываются знаковой форме.

Эти четыре ложных способа анализа — а примеры их мы находим на протяжении всей истории логики — исключительно затрудняли осознание ее действительного предмета. Отсюда постоянное недоумение — иначе его нельзя назвать — и споры: что же, собственно, изучает и описывает логика. Антитезы выступали в разных видах: «мышление» или «язык», «идеи» или «знаки», «мышление» или «символизм» и т. п., но их суть и основание были заключены прежде всего в попытке разделения языкового мышления как целого и его знаковой формы.

Многие и многие исследователи если не сказать «понимали», то, во всяком случае, «ощущали», что схемы и формулы традиционной логики изображают не мышление, а лишь его знаковую форму. Отсюда постоянные ссылки на грамматику и параллели с ней.

«…Так как силлогизм предполагает грамматические функции, напрасно рассматриваемые в качестве функций мысли, то автор Правил[114] мог написать: “Эта доктрина должна быть перенесена из философии в риторику”…», — характерное для этой линии замечание [Серрюс, 1948, с. 146].

Но проведение этого взгляда наталкивалось на целый ряд фактов, неоспоримо показывающих, что дело тут все же не в грамматических функциях. Особенно отчетливо это выступало, когда пытались выяснить, от чего же зависят правила преобразований выражений в силлогизмах или, в более общей постановке вопроса, характер деятельности со знаками. Мы приведем только одну выдержку из сравнительно поздней работы — «Философских принципов математики» Л. Кутюра, но зато в ней проявляются все те смешения, о которых мы говорили, и притом в общем виде: «Без сомнения, Кант отличает слова от алгебраических знаков, когда он говорит, что в философии рассуждение ведется над словами, между тем как в алгебре оно ведется над знаками, причем обозначаемые ими объекты остаются в стороне до конца рассуждения ([Примеч.:] Untersuchung über die Deutlichkeit…, 1-е рассужд., § 2 (1764)). Но это — смешение идей. Неверно, будто в алгебре рассуждение ведется над знаками; оно ведется всегда над представляемыми ими понятиями; и если действия над ними могут быть механическими, то лишь при условии, что однажды навсегда оправданы формальные правила действий, а это можно сделать, только принимая в соображение действительный смысл этих действий и самих знаков. Правда, что в известном смысле здесь отвлекаются от природы объектов, но потому, что она действительно посторонняя и безразлична для рассуждения. В алгебре не интересуются тем, представляют ли буквы целые числа или дроби, точно так же как (в чистой, не прикладной) арифметике не интересуются тем, представляет ли число собрание, длину или тяжесть, а в геометрии — тем, из дерева ли или из металла рассматриваемое геометрическое тело; эти абстракции существенны для каждой из названных наук, они очищают понятия, служащие их специальными объектами, от примеси всяких посторонних элементов. Но отсюда не следует, что в алгебре отвлекаются даже от числа вообще или величины, т. е. от ее собственного предмета, от самого содержания алгебраических формул. Стало быть, когда в задаче по алгебре отвлекаются от частной природы трактуемых величин, это делают не с целью лишить символы и формулы всякого содержания, а с целью свести их к существенному содержанию, каковым является понятие величины вообще» [Кутюра, 1913, с. 233].

Этот отрывок поднимает всю массу проблем, названных выше: в чем различие между «словом» и «знаком», можно ли понимать «знак» как образование, не имеющее содержания, что такое «механические» и «немеханические» действия со знаками и т. п., но мы будем обсуждать их [в дальнейшем]. [Пока же] нас должно интересовать только одно обстоятельство — оно выступает не менее рельефно: это основания, заставляющие считать предметом исследования логики не знаки, а представляемые ими понятия, [поскольку] деятельность со знаками необходимо носит содержательный характер. В дальнейшем мы покажем, что само это противопоставление — «не знаки, а представляемые ими понятия» — ошибочно и вытекает из применения неправильного способа анализа. Но в логике этот способ анализа господствовал и господствует, а поэтому был неизбежным и переход к анализу отношений между (гипотетически вводимыми) носителями значения, или смысла, — «идеями», «концептами», «понятиями». Но это вместе с тем означало переход к точке зрения, что предметом логики является «мышление».

Яркой иллюстрацией движения в этих двух линиях является спор номинализма и концептуализма, начавшийся еще в древнегреческой науке (Платон — Аристотель) и продолжающийся, по существу, с неослабевающей силой и в настоящее время. Номинализм, с нашей точки зрения, занимал более правильную позицию; он лучше осознавал действительный предмет логического анализа. Но сколь-нибудь удовлетворительное решение вопроса и преодоление основных затруднений, встававших перед ним, было невозможно без проникновения в действительную структуру языкового мышления и осознания той абстракции, которая была произведена в соответствии с принципом параллелизма. Ведь только исходя из намеченной выше структуры языкового мышления мы можем разработать основные приемы исследования знаковой формы и различить все возможные планы анализа — как правильные, так и ложные — и абстракции, лежащие в основе каждого из них.

Важнейший перелом в осознании предмета формальной логики наступил во второй четверти нашего столетия. «Логика — не наука о мышлении, а синтаксис языка» (в дальнейшем — и семантика языка, но эта деталь в данный момент для нас несущественна) — так сформулировал свое кредо логический эмпиризм[115]. И если оставить в стороне детали и некоторые неточности в понятиях, то надо будет сказать, что этот тезис правильно отражает действительное положение дел, действительную практику логического исследования.

Правда, он появился совсем не в результате проникновения в действительную природу языкового мышления и не в результате понимания действительного значения и смысла принципа параллелизма, а как продукт довольно странной, на первый взгляд, эволюции самой формальной логики. Основные этапы этой эволюции — «алгебра логики» Дж. Буля и Э. Шрёдера, «математическая логика» Г. Фреге, Дж. Пеано, Ч. Пирса и, наконец, «Принципы математики»