Читать книгу - "«Мне выпало счастье быть русским поэтом…» - Андрей Семенович Немзер"

Пусть зарыдает природа сама,

Если

всё это

сам ты

видел

И не сошел с ума.

Ладно Дант (все-таки Ад живописал), но «певец любви, певец богов» никак не может считаться мастером гремящих проклятий. Зато рифма красивая!

Но молча стою я над страшной могилой.

Что слова? Истлели слова.

Было время – писал я милой,

О щелканье соловья.

Не так уж много писал Сельвинский о милой и щелканье соловья (случалось, но не тем прославился), однако мотив этот – противоположение гражданской (гражданско-воинской) поэзии и поэзии интимной, так сказать, соловьино-любовной (с несомненной оглядкой на Маяковского, которого Сельвинский всегда помнит и всегда числит главным соперником) здесь принципиально важен. Он готовит переход к финальному отказу от поэзии вообще, которую должно заменить прямое действие. Для свидетельства о преступлениях нацистов беден любой язык. Даже всеобщий, вобравший все «прорвавшиеся сквозь века – / Вопли, хрипы, вздохи и стоны, / Отгул нашествий, эхо резни».

Но есть у нас и такая речь,

Которая всяких слов горячее:

Врагов осыпает проклятьем картечь,

Глаголом пророков гремят батареи.

‹…›

Ров… Поэмой ли скажешь о нем?

Семь тысяч трупов.

Евреи… Славяне…

Да! Об этом нельзя словами:

Огнем! Только огнем!

[Сельвинский: 206–209]

«Евреев» Сельвинский позже заменил более пристойно в советском контексте выглядящими «семитами». Но важнее другое. У нас нет прямых оснований сомневаться в том, что Сельвинского ужаснули преступления нацистов. Можно поверить исследователю, утверждающему, что в тексте есть второй план – воспоминание (напоминание) о зверских расправах с евреями в дореволюционной России, выраженное аллюзиями на поэму Х. Н. Бялика «Сказание о погроме» в переводе В. Жаботинского [Кукулин: 264–270] (см. также [Шраер]). Но чувства стихотворца не отменяют очевидного факта: стихотворение написано по давно апробированной модели, которая (в отличие от поэмы Бялика в переводе Жаботинского!) не могла не вспомниться читателям, сколько-то знакомым с русской поэзией. В том числе Самойлову.

Мой друг! я видел море зла

И неба мстительного кары:

Врагов неистовых дела,

Войну и гибельны пожары.

Я видел сонмы богачей,

Бегущих в рубищах издранных;

Я видел бледных матерей,

Из милой родины изгнанных!

Я на распутье видел их,

Как, к персям чад прижав грудных,

Они в отчаяньи рыдали

И с новым трепетом взирали

На небо рдяное кругом.

‹…›

А ты мой друг, товарищ мой,

Велишь мне петь любовь и радость,

Беспечность, счастье и покой

И шумную за чашей младость!

Среди военных непогод,

При страшном зареве столицы,

На голос мирныя цевницы

Сзывать пастушек в хоровод!

Поэт избирает иной удел – категорически отказывается от стихотворства.

Нет, нет! Пока на поле чести

За древний град моих отцов

Не понесу я в жертву мести

И жизнь, и к родине любовь.

Пока с израненным героем,

Кому известен к славе путь,

Три раза не поставлю грудь

Перед врагов сомкнутым строем –

Мой друг, дотоле будут мне

Все чужды Музы и Хариты,

Венки, рукой любови свиты,

И радость шумная в вине!

[Батюшков: I, 190–191] (Курсив наш.)

Послание «К Д<ашко>ву» (январь 1813) – текст, что называется, хрестоматийный. Выразительно дополняют его письма Батюшкова из Нижнего Новгорода кн. П. А. Вяземскому (3 октября 1812) и Н. И. Гнедичу (октябрь 1812), наполненные истовыми французоедскими инвективами, объясняющие, что варварство Наполеонова воинства – следствие безнравственной философии, а всякий француз достоин гильотины [Батюшков: II, 232, 234–235]. Письма эти писались до посещения Батюшковым сгоревшей Москвы. На рубеже августа-сентября 1812 года он провожал Е. Ф. Муравьеву в Нижний Новгород, где и слышал рассказы беженцев о случившихся бедствиях. «Из милой родины изгнанных» он видел тогда, сожженную столицу увидит позже (уже прокляв французов эпистолярно), прямо перед тем, как обратится к Д. В. Дашкову с посланием, где заявит, что французам можно отвечать – как скажет век с лишним спустя Сельвинский – «только огнем». Посланию (кстати, в «Опытах в стихах и прозе» помещенному в более престижный раздел «Элегии») и письмам, из которых оно выросло, отводится ключевая роль в биографическом мифе Батюшкова, с ним связывают изменение его мироощущения и соответственно поэтики. В общем, хотя и с вариациями, так мыслят большинство исследователей – от Л. Н. Майкова до новейших. Между тем Батюшков до осени 1813-го спокойно и довольно весело жил в Петербурге, ожидая пока «израненный герой» (генерал А. Н. Бахметев) сможет вернуться в строй. Почему Батюшков не отправился на театр военных действий с другим начальником (или не в должности адъютанта) – вопрос едва ли разрешимый. Существенно, что духовный перелом, безусловно имевший множество причин и связанный с врожденным недугом, произошел с ним позже, в 1815–1816 годах. Разумеется, Батюшков страстно реагировал на пожар Москвы, но все же послание его было прежде всего сильным литературным жестом. Который Сельвинский «склоняет на новые нравы». Что, безусловно, было бы вполне допустимым решением, кабы не акцентировка в стихотворении личного чувства и не доминирование в нем убийственной ярости.

Возникают два вопроса. Первый: помнил ли Самойлов стихи Сельвинского? Помнил – и хорошо помнил. В 1975 году («Поэт и гражданин» дописан четырьмя годами раньше) он не только включил «Я это видел» в композицию стихов о войне, составленную для близкого младшего друга – чтеца Рафаэля Клейнера, но так эту программу и озаглавил. В дневнике Самойлова (запись от 14 мая 1975 года) фиксируется первое исполнение Клейнером «Я это видел» [II, 87] – ясно, что работа эта была для Самойлова не проходной, а его отношение к тексту Сельвинского – сложным.

Здесь ответ на второй вопрос: в чем смысл реминисценции Сельвинского (и Батюшкова) в «Поэте и гражданине». Полагаем, дело здесь в том, что послание Батюшкова связано с важным историко-литературным эпизодом, увековеченным в другом стихотворении. В начале февраля (3–5-го?) 1815 года отвоевавший свое Батюшков впервые встретился с надеждой русской поэзии – лицеистом Пушкиным. Старший поэт посоветовал младшему не заниматься всякой легкомысленной ерундой, а продолжать торжественно-героическую линию «Воспоминаний в Царском Селе». В написанном вскоре (апрель – май) послании «Батюшкову» («В пещерах Геликона…») [Пушкин. Летопись: I, 58, 59] наставление было отведено – вежливо, но твердо:

А ты, певец забавы

И друг пермесских дев,

Ты хочешь, чтобы, славы

Стезею полетев,

Простясь с Анакреоном,

Спешил я за Мароном

И пел