Читать книгу - "Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин"

С Долгаревой как раз обратный случай. Иной раз хочется закричать: да что ж такое с тобой творится, милый мой ребёнок, зачем ты накликала себе так много всего…

Но никакому ребёнку не прикажешь прожить другую жизнь, когда у него своя собственная есть.

С другой стороны, страдание не делает пишущего – поэтом.

Страдать приходится многим. Сделать из этого поэзию – не умеет почти никто.

Люди воюют, люди гибнут, люди свершают подвиги, люди жертвуют собой, – но начинают подыскивать для этого слова – и все слова оказываются стёртыми, вступают в примитивные отношения друг с другом… Получается бесцветная картинка, не вызывающая ничего, кроме грусти и раздражения.

Долгарева собирает, казалось бы, те же самые слова, ни за какой оригинальностью не гонится, а, напротив, словно бы чурается её, но: едва ли не каждое стихотворение её прочитываешь – и всякий раз отзывается внутри очередным ударом сердце; так, всё так, всё верно: «…русская эта любовь происходит с нами, русское это поле, русское это небо».

Тысячи людей, казалось бы, те же слова тасовали в своих речах – а стихотворение получилось только у одной хрупкой девушки.

Что до меня, то моё любимое в этой книжке: «…люби, говорю, люби, говорю, не кусь».

Хотя я и кошек не слишком люблю, и вообще сентиментальным себе не кажусь. А вот поди ж ты.

Думаю и надеюсь, что с вами тоже что-то подобное должно случиться. Начнёте читать – и на что-нибудь да отзовётся внутри больная жилка. На что-нибудь совсем неожиданное для вас самих.

А ещё у неё зверей пропускают в рай. Это, кстати, только с русскими бывает. Русским нужен рай – для всех, они без зверей туда не ходят.

Звероватый народ, что и говорить.

И у звероватого народа есть своя звероватая поэтесса.

Кусь.

Анна Долгарева: «За рекой Смородиной»[35]

В её фамилии слышится и гарь, и горе.

И даже промельк Огарёва – был такой мятущийся поэт с обострённым чувством справедливости. Как Аня.

В её фамилии – долг, рёв, вар, вера.

Она словно бы изначально приговорена к войне.

Ещё в её фамилии – гора и дол.

Помните зачин русской сказки? – «…по горам, по долам». В советской песне это обратилось в строчку «по долинам и по взгорьям».

Так изначально была зашифрована будущая страсть ещё довоенной Ани – путешествовать автостопом. И здесь же, конечно, притаилась её будущая судьба военкора, участницы новой гражданской, может быть, самой известной женщины-военкора всей донбасской войны.

Она стала этой войны символом – слава богу, что живым; так случается крайне редко, а здесь – случилось.

Анна Долгарева – мой поэт, но она даже больше, чем мой поэт.

Она словно бы моя родственница, скажем, сестра. Словно мы воспитывались в одном доме. Под одними иконами и под одними знамёнами. Дети южных окраин Руси-России. Последыши советской страны.

Росли мы вроде бы каждый в своей компании – я в мальчиковой, она в девочкиной (взрослея, компаниями менялись), – но, когда выросли, вдруг поняли, что унаследованные нами уроки – общие.

У нас общая понятийная система и один алфавит.

Я её, как всякую сестру, жалею и, не мешая ей жить, как ей хочется (а хочется ей – с фронта на фронт, и по дороге спасать всех котов и кошек), – берегу её, как умею, хотя бы в своём сердце.

Она, конечно, как всякая славная сестра, кажется мне порой беспутной, порой взбалмошной… Ну а чего мы хотим? Чтоб она была путёвой и умиротворённой? И писала такие стихи при этом?! Такие стихи в умиротворении и на выверенных путях – не пишутся.

Такие пишутся – когда вся жизнь идёт, минуя прямые трассы.

И вот ты смотришь с тоской, как она снова двинулась поперёк всех дорог: где автостопом, где на военной машине, со спутанными русыми волосами на ветру…

Но в итоге Аня всякий раз всё равно оказывалась там, где надо. Там, где саднило у этой, самой ненаглядной нашей русской земли, там, где мяукал котейка-потеряшка, там, где был бой, а потом было солнце.

И солнце это было – Аня, Анечка, Анна, пришедшая – надолго.

Знак укоренённости в русском времени, конечно же, тоже в её имени есть. Она – издалека и надолго, она – Долгарева.

Сколько бы её ни корили, что бы ни вменяли ей в вину (а вменяют на самом деле всегда – талант, и добрую славу ещё, и восхищение читателей, и любовь всех её донбасских однополчан), – у неё настолько очевидное место в русской поэзии, что теперь уже и спорить на эту тему нелепо.

У неё место, говорю, не на сегодняшней поляне, – а в русской поэзии как таковой.

Я нарочно не процитировал здесь ни одной её строки.

Вы сами вправе убедиться, что в том языке, где была Ярославна, и была другая Анна, – есть нерушимый отпечаток и её, долгаревского, голоса.

Наследник по прямой

Семён Пегов: «Я и рыжий сепар»[36]

«Мы живём, под собою не чуя войны», – написал Пегов.

У нас слишком многие, по поводу и без повода, надев трагическую мину, ссылались на времена, когда люди не чувствовали под собой страну. Но до хруста в позвонках выворачивая шею назад, наши современники разучились понимать то, что происходит здесь и сейчас.

Понимать – и нести за это ответственность.

Обычную ответственность русского поэта.

Пушкин стремился на каждую войну, которая случалась в его времена, и, в сущности, вполне себе послужил волонтёром на русско-турецкой. Солдатами были и Баратынский, и Фет, и даже Велимир Хлебников. Батюшков воевал, Лермонтов воевал, Лев Николаевич Толстой воевал, Алексей Константинович Толстой стремился на войну и лишь по случайности не попал туда, а, в свою очередь, Алексей Николаевич Толстой был военкором. Гражданскую (и не только) прошли Сельвинский и Туроверов, Прокофьев и Ладинский.

Все эти чудесные имена, все эти блистательные ребята – Константин Симонов, Евгений Долматовский, Михаил Луконин – военкоры, политруки, бойцы, – они чуяли под собой, над собой, вокруг себя войну, причем не только Великую Отечественную: у них всё это началось раньше, на всевозможных «аннексиях», – и, собственно, страну через войну и познавали.

Для русской литературы такое поведение было обычным.

В этом смысле что-то надломилось совсем недавно: я и не заметил толком, когда.

Ладно бы ещё пацифисты – у этих хотя бы убеждения есть, – нет, явились какие-то новые, удивительные существа: поэты вне политики, вне войны – ну, вроде как не