Читать книгу - "Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин"

а Лимонов – метафорически. Он делает (как бы противореча Блоку, с его «…да, скифы мы!») поэтическое допущение.

Устав раскачивать на подвиги «русских плебеев», «закутавшихся в своей Сибири», Лимонов (выросший в Харькове, по отцовской линии имевший украинские корни; а по материнской – русские, нижегородские, возможно, с татарской примесью) неожиданно возвёл личную генеалогию к казачьему племени:

Из Украiны свободной,

С Дона берегов святых

Я душою чужеродной

Жив средь москалей простых.

Или ещё так:

Твой Украiна, мой Украина

Чертополох да бурьян,

Вот ты и вырастила себе сына,

Сын оказался смутьян…

Батьки по пыльным шляхтам в тарантасах,

Нам лучший брат – «максим»,

Да бурсаки в молодецких рясах,

Нам бы всем быть таким…

Прийде ще час, ти про мене згадаешь

И, расплескав самогон,

«Добрий козак був Савенко!» – признаешь,

Низкий ему поклон…

Неожиданное появление у Лимонова украинской темы в 2013 году могло бы удивить. Иной читатель имел основания задаться вопросом: чего это его потянуло в те края? Заскучал в Москве? Стареет?

Между прочим, и это тоже. Лимонов чувствовал приближение старости. В сборнике присутствуют ностальгические стихи о харьковском детстве, о харьковской юности. Но замах, но охват всё равно оказался – шире: Лимонов куда больше говорил не о себе, а о той, отчалившей от России южной земле. Украина словно бы начала стучаться к Лимонову, свербеть у него, болеть.

По-украински аист звучит «лелека»,

Детское слово для такой большой птицы…

<…>

А украинские волы лучшие в мире,

Эти спокойные элегические волы.

Они жуют уже в Илиаде,

жуют в Шекспире,

И переставляют ноги,

тяжёлые как кандалы…

Теперь, когда мы который год живём, вглядываясь в украинскую фантасмагорию, в украинскую беду – становится ясно, что лимоновское чуткое сознание иррациональным образом уловило надвигающиеся события. Иначе откуда к нему явились эти волы и аисты, про которых он полвека даже не вспоминал?

Проблема, казалось бы, состоит в том, что Эдуард Лимонов, последовательно, с самого начала выступавший против Майдана и столь же последовательно поддерживавший повстанческий Юго-Восток, патентованными украинцами в качестве родни точно б не воспринимался.

«Добрий козак бив Савенко»? Нет-нет. Попадись им тогда этот Савенко, порвали б на части.

Это потом, годы спустя, Украина подтянет себе в пантеон и Лимонова тоже, как прежде тянула вообще всё, что имеет к ней хоть какое-то отношение: Гоголь, Чайковский, Чуковский, Махно, Ахматова.

Для нас же самое важное, что никаких противоречий в лимоновской позиции, в сущности, не было.

Для него Украiна оставалась символом вольности, козачества (именно через «о»), буйства, молодчества.

Панки должны, сжимая ножи,

Юркие, пламенные, как миражи,

Вдруг появляться между солдатами

Глыбами каменными и ноздреватыми, —

писал Лимонов в своей книжке. Но это ж не про панков на самом деле. Это он про новейших козаков говорил.

Запорожская Сечь, Дон, Хмельницкий, Разин, Пугачёв, Махно – всё это для Лимонова был один великий вольный пантеон. А тоскливый украинский сепаратизм он, как и всякий русский классик, презирал.

Лимоновская Украiна – это никак не обитель «евроцентризма», «прогрессивных ценностей» и «антиимперской боротьбы».

Добрий козак Лимонова – это русский козак, панк. Ровно как у Гоголя, чьего «Тараса Бульбу» Лимонов считал самой праздничной и самой красочной книгой в русской литературе (а ещё – «Железный поток» казачьего сына Александра Серафимовича).

Восставший Юго-Восток – с их бородами, с их папахами, с их эпическим походом прочь от Европы, в Россию, – стал для Лимонова эпизодом великой борьбы истинного козачества за волю. Русского, украинского, малороссийского, донецкого, нашего казачества.

Мы имели и по сей день имеем две давних козачьих традиции: Мазепы и Хмельницкого. Добрий козак Савенко выбрал из них единственно верную.

Стихи, как солдаты в общем строю

Антология поэзии о Русской весне

«Я – израненная земля»[32]

Язык не обманешь. Тем более русский язык, на котором создана одна из величайших мировых литератур.

Истинное в языке приживается. Чуждое – исторгается.

Быть может, это иллюзия, но, вглядываясь в русскую историю, я вижу оправдание многим событиям собственно в литературе. В поэзии – как наивысшей форме языка.

В эту форму заливается раскаленный металл – и застывает.

Получается крест. Получается наконечник копья.

Государство и сменяющиеся идеологии могут ставить свои оценки тем или иным событиям, но по итогам поле Куликово, Полтава, Очаков, Измаил, Бородино, Севастопольская страда, красные конники, идущие на Приморье, белые, покидающие Крым, бой подо Ржевом, знамя над Берлином, – всё это факты не только истории, но и великой поэзии, растворившейся в нашем национальном сознании.

Значит, там была правда.

Наблюдая за событиями Русской весны – сначала солнечными, волнующими, потом жуткими и мучительными, – некоторое время я размышлял на тему: как русское слово отзовётся на случившееся?

Нет, у меня не было никаких рефлексий о том, правы ли мы или не правы. За нашими плечами стояла русская литература: невозможно представить, что Державин, Пушкин, Гоголь, Достоевский, Есенин, Булгаков или Шолохов видели бы в происходящем что-то иное, чем увидели мы.

В повести «Тарас Бульба» уже имелись все ответы на заданные нам в те дни вопросы. Другие ответы – не предполагались вообще.

Едва ли явление на редкость пошлого, беспомощного, причём на русском языке написанного, гимна скудоумию «Никогда мы не станем братьями» могло бы показаться любому вменяемому человеку шахом с той стороны: вот, мол, они наступают, а мы молчим. Потому что перед нами – не шах, а сущий позор.

Но услышать, как сегодня звучат, преломляясь в XXI веке, пушкинские заветы, – было необходимо.

В стихах Светланы Кековой я впервые увидел часть тех имен, что примут на себя ответственность:

На камнях – раздавленная калина,

или это кровь – посмотри скорей!

Напиши о Харькове мне, Ирина,

о Славянске мне расскажи, Андрей.

И о том, как нынче живёт Одесса,

как грозят огнём Украине всей,

знаю я – напишет стихи Олеся,

Станислав откликнется, Алексей.

Алексей Пурин. Станислав Минаков. Олеся Николаева. Андрей Дмитриев. Ирина Евса.

Светлана Кекова словно выкликала своих собратьев по ремеслу.

Следом имена являлись одно за другим.

Вдруг выяснилось, что для патриарха русской поэзии Юрия Кублановского странно, болезненно само размышление на тему: отчего столь