Читать книгу - "Запрещенный Ленин. Материалы к биографии - Владлен Терентьевич Логинов"

В январе 1922 года Ленину довелось проехать на дрезине по подмосковной железной дороге. Попутчики не узнали его. После поездки, 16 января, Ленин писал в ВЧК и НКПС:

«К счастью, я, будучи инкогнито в дрезине, мог слышать и слышал откровенные, правдивые (а не казенно-сладенькие и лживые) рассказы служащих, а из этих рассказов видел, что это не случай, а вся организация такая же неслыханно позорная, развал и безрукость полнейшие.

Первый раз я ехал по железным дорогам не в качестве „сановника“, поднимающего на ноги все и вся десятками специальных телеграмм, а в качестве неизвестного, едущего при ВЧК, и впечатление мое безнадежно угнетающее».

О другом случае рассказывает Крупская: «Помню, как однажды мы подъехали к какому-то мосту весьма сомнительной прочности. Владимир Ильич спросил стоявшего около моста крестьянина, можно ли проехать по мосту на автомобиле. Крестьянин покачал головой и с усмешечкой сказал: „Не знаю уж, мост-то ведь, извините за выражение, советский“. Ильич потом, смеясь, не раз повторял это выражение крестьянина». И не только повторял, но и писал в статьях и письмах. Потому что для него это было серьезно. Потому что мечтал он и в те годы разрухи о времени, когда «советское» станет синонимом «лучшего».

Сотни людей встречались и беседовали с Лениным. Многие из тех, кто приходил к нему в кабинет, шли к нему как «на прием» — получить те или иные ответы и указания, решить спорный вопрос, а то и просто посмотреть и послушать своего вождя и учителя. И они получали эти указания, находили ответы. Но очень и очень часто происходило и нечто другое…

В процессе беседы Ленин умел создавать товарищескую, деловую и в то же время непринужденную обстановку, которая помогала тем, кто приходил к нему, выкладывать самое наболевшее, самое сокровенное.

«Какой бы решимости, — пишет американская журналистка Луиза Брайант, — забросать его вопросами ни бываешь преисполнен, всегда уходишь от него, поражаясь тому, что сам ты только что без конца говорил и, вместо того чтобы спрашивать, сам непрерывно отвечал на его вопросы. У Ленина необыкновенная способность вызывать собеседника на разговор и располагать его к откровенности».

О том же пишет и Клара Цеткин: «Ленин внимательно слушал, слегка наклонившись вперед, без признаков скуки, нетерпения или усталости, следя с напряженным интересом даже за второстепенными подробностями. Я не знаю никого, кто умел бы лучше слушать, чем он…».

С иностранцами помогало, безусловно, и знание языков. С немцами он говорил по-немецки. С французами — по-французски. Итальянцев приветствовал по-итальянски. «Он совершенно свободно говорил по-английски, — пишет Сен Катаяма, — и был очень внимателен к каждому, кто с ним говорил, а также очень, очень хорошо умел слушать… Мы все чувствовали себя хорошо и совершенно как дома».

Это не было обычной данью вежливости. Собеседник всегда представлял для него интерес и как личность. Это был искренний человеческий интерес к человеку. И те, кто разговаривал с Лениным, всегда чувствовали это. Финская писательница Хелла Вуолийокки писала: «Со стороны нам казалось, что человек, с которым беседовал Ленин, самый нужный ему на свете. Как будто именно его он искал всю жизнь и, наконец, нашел».

Но, может быть, все это проявлялось лишь в разговорах с людьми «исключительными», «интересными», «значительными»?

В 1918 году Альберт Рис Вильямс пришел на прием к Ленину. «Своей очереди пришлось ждать очень долго, — вспоминал он. — Это было необычайное явление. Ленин принимал очень точно всегда в назначенное время. Оставалось предполагать, что какое-нибудь важное государственное дело всецело заняло его внимание. Полчаса, час, полтора… мы сидим в приемной, нетерпеливо ожидая… Наконец дверь открылась, и, к всеобщему удивлению и вопреки всем предположениям, в приемной появился не дипломат, не какое-нибудь другое высокое лицо, а косматый мужик в полушубке и лаптях — типичный крестьянский бедняк, каких можно было встретить миллионы в Советской стране».

Вот рассказ работницы секретариата Совнаркома М.Н. Скрыпник.

К Ленину пришла группа крестьян. Это были люди сдержанные, привыкшие не доверять городу, осторожно относившиеся ко вся и всему. После начала беседы Скрыпник заглянула в кабинет.

«Как обычно на приеме, Ильич уютно сидел в кресле в позе отдыхающего человека, опустив руки в карманы брюк. Крестьяне, положив шапки на колени, не торопясь и солидно рассказывали Ильичу о том, что делается у них на селе. По-видимому, разговор был в разгаре. Прищурив один глаз, Ленин пытливо всматривался в лица крестьян… Наконец ходоки вышли. Они положительно были опьянены беседой, общением с „главным большевиком“…

— Поедем на село — расскажем, что видели его. Все он растолковал нам, как есть, справедливо.

Один из ходоков сказал:

— А умный у нас теперь управитель! И в крестьянстве толк понимает».

О том, как мог слушать Владимир Ильич, какая атмосфера абсолютного доверия, взаимопонимания и откровенности создавалась во время бесед с ним, можно судить по одному удивительному случаю… 2 ноября 1923 года, когда Ленин был тяжело болен и уже не мог говорить, к нему в Горки пришла группа рабочих Глуховского хлопчатобумажного комбината. Они подробно рассказали ему о своей жизни и делах. Владимир Ильич очень внимательно и серьезно слушал их, иногда улыбался или кивал головой… Рабочие написали потом воспоминания об этой встрече и о том, что говорил им Ленин, как он «забросал нас вопросами о комбинате, о жизни рабочих». Прочитав эти воспоминания, Надежда Константиновна грустно заметила: «Они пишут, что Ильич говорил с ними. В действительности он только слушал».

Что же давали самому Ленину эти беседы, встречи, разговоры? Они давали главное — знание и понимание огромного опыта народной жизни. «Конечно, пишет Альберт Рис Вильямс, продолжая рассказ о крестьянине, которого он встретил в приемной Владимира Ильича, — Ленин, с его университетским образованием, с его тридцатью томами собственных сочинений, много путешествовавший, теоретически знал бесконечно больше, чем мог знать этот тамбовский мужик. С другой же стороны, из суровой школы жизни и труда этот крестьянин вынес много практических знаний — знаний, почерпнутых из жизненного опыта».

Но так ли уж важен этот опыт, когда речь идет о ломке старой жизни и строительстве нового мира? Разве научный анализ развития общества недостаточен для того, чтобы,