Читать книгу - "Запрещенный Ленин. Материалы к биографии - Владлен Терентьевич Логинов"

Мы не хотели навязывать крестьянству чуждой ему мысли о никчемности уравнительного разделения земли. Мы считали, что лучше, если сами трудящиеся крестьяне собственным горбом, на собственной шкуре увидят… Мы знали, что крестьяне только тогда поверят в пользу той или иной меры, когда они собственным умом дойдут до понимания, до сознания этой пользы».

И надо уметь терпеливо ждать, когда этот житейский опыт и разъяснительная, воспитательная работа партии дадут свои глубинные результаты. «А до тех пор, — говорил Владимир Ильич, — мы — учащиеся у крестьян, а не учителя их». Поэтому на сложнейший, казалось бы, вопрос — «как крестьянина удовлетворить?» — Ленин отвечал очень просто: «Конечно, из тех же самых требований крестьянства».

Именно так и решал Владимир Ильич вопрос о дальнейших перспективах развития деревни.

На первый взгляд путей и форм перехода от мелкого единоличного хозяйства к крупному социалистическому производству можно было бы «придумать» великое множество. Но Ленин берет кооперацию, т. е. ту форму, которая уже входила в жизнь и приобретала все большее признание и популярность в крестьянской среде.

В январе 1923 года, в своей знаменитой работе «О кооперации», Владимир Ильич пишет, что эта форма (если и ее не испоганить насилием) дает великолепное соединение «частного интереса» крестьянина с общими интересами всего народа и государства для «построения полного социалистического общества…». Причем, что особенно важно, именно кооперация делает переход «к новым порядкам путем возможно более простым, легким и доступным для крестьянина». И Ленин заключает: «А ведь в этом, опять-таки, главное».

Уметь убеждать массы на их же собственном опыте — этим искусством Владимир Ильич владел в совершенстве. Десятки тысяч людей слушали Ленина на съездах, конгрессах, митингах и собраниях. Слушая эти выступления, даже опытные политические деятели, видевшие на своем веку немало блестящих ораторов, сталкивались с тем, что поражало и восхищало их. «Невысокая коренастая фигура с большой лысой и выпуклой, крепко посаженной головой. Маленькие глаза, крупный нос, широкий благородный рот, массивный подбородок… Потертый костюм, несколько не по росту длинные брюки… Ленин говорил, широко открывая рот и как будто улыбаясь; голос его был с хрипотцой…» — это запись Джона Рида. Он же подводит итог своим наблюдениям: «Ничего, что напоминало бы кумира толпы». Но тут же отмечает: «Тысячи простых лиц напряженно смотрели на него… Простой, любимый и уважаемый так, как, быть может, любили и уважали лишь немногих вождей в истории».

История знала немало политических деятелей, чьи выступления, полные артистизма, остроумия и блеска эрудиции, вызывали всеобщее восхищение. История знала и ораторов, чья страсть, чей темперамент и эмоциональность заражали аудиторию, заставляли бурно «сопереживать» речь. Ленин принадлежал к другому типу ораторов…

Казалось бы, он все делал «не так»…

Известно, что, выступая перед массовой аудиторией, оратор должен все время находиться на одном месте — иначе внимание слушателей рассеивается (для этого древние и придумали трибуну)… Ленин, выходя к аудитории, если позволяло место, почти сразу же начинал двигаться вдоль авансцены, как бы «вышагивая» свою речь…

Известно, что оратор должен быть очень внимателен к своей жестикуляции, ибо любой неловкий жест может вызвать смех аудитории… «Излюбленные жесты и привычные движения, — пишет о Ленине Крупская, — движения правой рукой во время речи вперед и вправо… Таких жестов, как битье кулаком по столу или грожение пальцем, никогда не было. Манерности, вычурности, странностей, театральности, рисовки в движениях не было».

И все-таки некоторые жесты Владимира Ильича — пальцы, засунутые за проймы жилета, или руки в карманах пиджака или брюк — вряд ли кто-либо причислит к разряду «классических»…

Известно, что, выступая перед массовой аудиторией, оратор должен стараться говорить достаточно медленно и короткими фразами, так слушатели легче схватывают мысль… «Говорил быстро, — пишет о Ленине Крупская. — Стенографисты плохо записывали… Конструкция фраз у него трудная. В сборнике „Леф“ есть статья, в которой авторы, разбирая структуру речи Ильича, приходят к выводу, что конструкция речи (фраз) латинская… Речь простая была, не вычурная и не театральная, не было ни „естественной искусственности“, „певучая“ типа французской речи (как у Луначарского, например), не было и сухости, деревянности, монотонности типа английской — русская речь посредине между этими крайностями.

И она была у Ильича такая — посредине типичная русская речь. Она была эмоционально насыщена, но не театральна, не надуманна; естественно эмоциональна. Модулирования не были штампованно однообразны и стереотипны… Слова и фразы подбирал свободно, не испытывая затруднений. Правда, он всегда очень тщательно готовился к выступлениям, но, готовясь, он готовил не фразы, а план речи, обдумывал содержание, мысли обдумывал». Что же касается длины фраз, то в стенограммах его речей «можно найти предложения по сто и более слов…».

В чем же дело?

Выступая перед массовой аудиторией, Ленин не ставил перед собой задачу поразить слушателей блеском своей эрудиции или остроумия (хотя в стенограммах его выступлений постоянно встречается ремарка — «общий смех в зале»). Он не старался вызвать у слушателей и бурный, чисто эмоциональный взрыв.

Революционное просвещение и убеждение масс — вот цель, которую он ставил перед собой, выходя к аудитории. К каждой мысли, к каждому выводу он подводил аудиторию силой своих аргументов. Он как бы думал вслух и заставлял слушателей думать вместе с ним. И каждая его мысль становилась собственной мыслью его слушателей.

«Ленин не хочет ослепить, увлечь, — пишет Клара Цеткин, — он хочет только убедить. Он убеждает и этим увлекает. Не при помощи звонких, красивых слов, которые пьянят, а при помощи прозрачной мысли, которая постигает без самообмана мир общественных явлений в их действительности и с беспощадной правдой „вскрывает то, что есть“».

«Он анализировал, делал выводы и постоянно ссылался на хладнокровное взвешивание всех обстоятельств, а еще больше на здравый человеческий смысл», — это пишет чешский коммунист Бедржих Рунге, слушавший Ленина на IV конгрессе Коминтерна. «Ленин часто улыбался, и его лицо с могучим лбом было постоянно озарено иронической улыбкой и умным взглядом, которым он окидывал собрание, выискивал лица и с ними разговаривал».

А вот впечатления одного из организаторов компартии Японии Сэн Катаямы: «Товарищ Ленин говорил приблизительно три часа, не обнаруживая никаких признаков усталости, почти не меняя интонации, неуклонно развивая свою мысль, излагая аргумент за аргументом, и вся аудитория, казалось, ловила, затаив дыхание, каждое