Читать книгу - "Запрещенный Ленин. Материалы к биографии - Владлен Терентьевич Логинов"

беднейшее крестьянство не могут отказаться от мер террора, советская власть отвергает в основе, как недостойные, вредные и противоречащие интересам борьбы за коммунизм меры, отстаиваемые в указанной статье.

Президиум Центрального Исполнительного Комитета самым резким образом осуждает как авторов статьи, так и редакторов „Еженедельника Всероссийской Чрезвычайной Комиссии“…».

Добавим, что за публикацию указанной статьи «Еженедельник ВЧК» тогда же был закрыт, а президиум ВЦИК по предложению ЦК РКП(б) 25 октября 1918 года создал специальную авторитетную комиссию для «политической ревизии» и тщательного ознакомления со всей деятельностью ВЧК. В эти же дни ЦК РКП(б) и ВЦИК рассмотрели и утвердили «Положение о Всероссийской и местных чрезвычайных комиссиях», определявшее функции, пределы компетенции «чрезвычаек», их взаимоотношения с другими советскими учреждениями, четко и обстоятельно отвечавшее на те же главные вопросы: что делать? как именно делать? во имя чего делать?

Но даже при самом ясном осознании революционного долга это была тяжкая, выматывающая душу и сердце работа. «Младенец, принесенный в жертву для счастья всего человечества, — это мелодрама, продукт больной фантазии Ивана Карамазова, хотя младенцы гибли всегда, гибнут и сегодня в самых справедливых войнах, ведущихся, как известно, для защиты женщин и детей. Но уничтожить человека даже виновного, самого большого насильника — не так просто, хотя бы сам Алеша Карамазов подписал приговор: „Расстрелять!“.

„Старый знакомый мой, П.А. Скороходов, тоже сормович, человек мягкой души, — рассказывает Горький, — жаловался на тяжесть работы в Чеке. Я сказал ему:

— И мне кажется, что это не ваше дело, не по характеру вам.

Он грустно согласился:

— Совсем не по характеру.

Но, подумав, сказал:

— Однако вспомнишь, что ведь Ильичу тоже, наверное, частенько приходится держать душу за крылья, и — стыдно мне слабости своей.

Я знал и знаю немало рабочих, которым приходилось и приходится, крепко сжав зубы, „держать душу за крылья“ — насиловать органический „социальный идеализм“ свой ради торжества дела, которому они служат.

Приходилось ли самому Ленину „держать душу за крылья“?“

Горький вспоминает, как однажды, после прекрасного исполнения музыки Бетховена, сказав о том, что он готов „слушать ее каждый день“, Ленин „прибавил невесело:

— Но часто слушать музыку не могу, действует на нервы, хочется милые глупости говорить и гладить по головкам людей, которые, живя в грязном аду, могут создавать такую красоту. А сегодня гладить по головке никого нельзя — руку откусят, и надобно бить по головкам, бить безжалостно, хотя мы, в идеале, против всякого насилия над людьми. Гм-гм, — должность адски трудная!“.

„Он слишком мало обращал внимания на себя для того, чтобы говорить о себе с другими… Но однажды, в Горках, лаская чьих-то детей, он сказал:

— Вот эти будут жить уже лучше нас; многое из того, чем жили мы, они не испытают. Их жизнь будет менее жестокой.

И, глядя в даль, на холмы, где крепко осела деревня, он добавил раздумчиво:

— А все-таки я не завидую им. Нашему поколению удалось выполнить работу, изумительную по своей исторической значительности. Вынужденная условиями, жестокость нашей жизни будет понята и оправдана. Все будет понято, все!“

Уже упоминавшийся нами „железный комиссар“, бывший в 1919 году председателем Комиссии по борьбе с дезертирством, С.С. Данилов в сентябре 1921 года писал Владимиру Ильичу:

„В обстановке жестокой гражданской войны, голода, нужды, тяжелых лишений мало было места альтруизму, любви даже внутри класса, среди трудящихся.

Сейчас мы получили передышку. С военного фронта центр тяжести переносится на борьбу с разрухой, с голодом, на работу по упорядочению и облегчению обыденной жизни.

Нельзя ли в этой мирной работе сделать одним из движущих рычагов альтруизм, чувство сострадания и любви к старому и малому, к слабому и больному, к беспомощному, голодному.

Я далек от мысли, что нам пора перековать штыки на косы и серпы, но думаю, что пора уже призывать к любви, состраданию, взаимной помощи внутри класса, внутри лагеря трудящихся“.

Ленин ответил совершенно категорически: „И „внутри класса“, и к трудящимся иных классов развивать чувство „взаимной помощи“ и т. д. безусловно необходимо“.

В этом „и т. д.“ сказалось обычное для него стремление избежать столь значительных и в то же время столь захватанных самыми разными руками слов, как „любовь к людям“, „сострадание“…

Уже после смерти Владимира Ильича Горький писал:

„Много писали и говорили о жестокости Ленина. Разумеется, я не могу позволить себе смешную бестактность защиты его от лжи и клеветы. Я знаю, что клевета и ложь — узаконенный метод политики мещан, обычный прием борьбы против врага. Среди великих людей мира сего едва ли найдется хоть один, которого не пытались бы измазать грязью. Это — всем известно“.

И далее, размышляя о Ленине, Горький пишет:

„В России, стране, где необходимость страдания проповедуется как универсальное средство „спасения души“, я не встречал, не знаю человека, который с такой глубиной и силой, как Ленин, чувствовал бы ненависть, отвращение и презрение к несчастиям, горю, страданию людей.

Ленин среди делегатов II Конгресса Коминтерна, 1920 год

В моих глазах эти чувства, эта ненависть к драмам и трагедиям жизни особенно высоко поднимают Владимира Ленина, человека страны, где во славу и освящение страдания написаны самые талантливые евангелия и где юношество начинает жить по книгам, набитым однообразными, в сущности, описаниями мелких, будничных драм… У нас все книги пишутся на одну и ту же тему о том, как мы страдаем, — в юности и зрелом возрасте: от недостатка разума, от гнета самодержавия, от женщин, от любви к ближнему, от неудачного устройства вселенной; в старости: от сознания ошибок жизни, недостатка зубов, несварения желудка и от необходимости умереть.

Каждый русский, посидев „за политику“ месяц в тюрьме или прожив год в ссылке, считает священной обязанностью своей подарить России книгу воспоминаний о том, как он страдал. И никто до сего дня не догадался выдумать книгу том, как он всю жизнь радовался. <…>

Для меня исключительно велико в Ленине именно это его чувство непримиримой неугасимой вражды к несчастиям людей, его яркая вера в то, что несчастие не есть неустранимая основа бытия, а — мерзость, которую люди должны и могут отмести прочь