Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

Колька выполз из-под машины. Сел на подножку. Лукич стоял перед ним круглый, красный, с письмом за пазухой, и смотрел куда-то на верхушки сосен.

— Ну и пиши хозяйственными, — сказал Колька.

— Как это?

— Так. Тулуп с полынью — правильно, моль полынь не любит. Это хозяйственное. Валенки хвалят — значит, сделаны на совесть, это тоже хозяйственное. А приеду когда — это само собой. Это не слово. Это как в накладной: «получено». Подпись, число.

Лукич долго думал. Губами шевелил.

— Получено, — сказал он наконец. — Подпись, число.

— Ну.

— А она поймёт?

— Она председательша, — сказал Колька. — Она накладные читает лучше тебя.

Лукич ушёл. Писал он, как потом рассказывал Петька, до полуночи, в землянке, при коптилке, высунув кончик языка, и одну строчку зачеркнул так, что прорвал бумагу. Что было в той строчке, не узнал никто. Даже Васька.

Батарея стояла на бугре, над низиной.

Снаряды туда возили каждый день. На бугре была единственная на всю округу сухая земля, и артиллеристы держались за неё, как за остров. Пушки в капонирах, землянки в склоне, наверху, в кустах, наблюдательный пункт: окоп, накрытый жердями и дёрном, и в окопе стереотруба, две рогатки на треноге, как рожки у улитки.

Колька сгрузил ящики, отогнал Захара за склон и поднялся наверх. Сам не знал зачем. Ноги понесли.

В окопе сидел лейтенант, наводчик, в ватнике, с обмотанным шарфом горлом. Молодой, с усами, которые не росли, но которые он всё равно отпускал.

— Чего тебе, шофёр?

— Глянуть можно?

Лейтенант посмотрел на него. На медаль. Пожал плечами.

— Глянь. Только недолго. Засекут оптику, накроют. Солнце сзади, это хорошо, бликов нет. Всё равно недолго.

Колька приник к окулярам.

Мир прыгнул на него. Поле, чёрное, мокрое, с белыми лоскутами нерастаявшего снега в низинах. Изгородь. Сгоревшая деревня, одни трубы. За ней лес, сизый, голый. Дальше, у самого края, дымок. И что-то белое, высокое, тонкое.

— Колокольня, — сказал лейтенант. — Гжатск. Собор там. Немцы на нём своего наблюдателя держат. Мы им не мешаем. Они нам не мешают. Пока.

— А Сорокино где?

— Какое Сорокино?

— Деревня. В Гжатском районе.

Лейтенант вытащил из планшета карту, развернул на коленях. Повёл пальцем. Долго водил.

— Сорокино, — сказал он. — Есть Сорокино. Вон, бери правее. Ещё правее. Видишь лес на горизонте, такой, полосой? Вот за ним. Вёрст двадцать с лишним. Отсюда не видно. — Он посмотрел на Кольку снизу. — А тебе зачем? Твоя?

— Не моя. Друга.

— Друг там?

— Друг под Семлёвом, — сказал Колька. — А там его семья.

Лейтенант ничего не спросил. Свернул карту.

Колька смотрел на полосу леса. Она была синяя, ровная, как нарисованная. За ней ничего не было видно. Ни дыма, ни колокольни, ни крыши. Только небо, бледное, апрельское, и в нём, высоко, жаворонок, которого не было видно, но было слышно даже сюда, в окоп, сквозь далёкие выстрелы.

Где-то там, за этим лесом, стояла изба. Паша в ней, строгая. Нюрка, у которой муж под Ленинградом. Зинка, упрямая. И Манечка. Девять лет в прошлом августе. Значит, скоро десять. Которая написала синим карандашом печатными буквами на медальоне, кривыми, огромными. Медальон остался у Митяя. Колька помнил буквы.

«Я приеду, Митяй. Весной».

Он сказал это в октябре, проезжая мимо указателя. Сказал вслух. Тогда это было далеко, весна. А теперь весна вот она. Под ногами чавкает. В небе жаворонок. А двадцать вёрст, вот эти двадцать вёрст до синей полосы, сейчас дальше, чем были в октябре.

— Хватит, браток, — сказал лейтенант. — Засекут.

Колька оторвался от окуляров. Глаза резануло светом.

— Спасибо.

— Не за что. — Лейтенант снова приник к трубе. Потом, не отрываясь, сказал: — Летом, говорят, пойдём. Как подсохнет. Если пойдём, я тебе это Сорокино возьму. Специально. Скажи, кому передать.

— Прасковье Никитичне, — сказал Колька. — Прохоровой.

— Передам, — пообещал лейтенант. — Если что.

Колька спустился по склону к Захару. Сел в кабину. Посидел.

Достал из нагрудного кармана фотографию в клеёнке. Митяй с семьёй. Манечке три года, уголок обломан. Колька посмотрел на неё, убрал обратно.

— Не этой весной, Митяй, — сказал он вслух. — Ты уж прости.

Захар молчал. Колька завёл его, большой палец вдоль, и поехал вниз, к низине, к лежнёвке.

Рама прилетела в три часа.

Немецкий разведчик, двухвостый, с застеклённой кабиной посередине, как у стрекозы. Он ходил над лесом медленно, кругами, высоко, так что ни одна винтовка не достанет. Солдаты его ненавидели больше бомбардировщиков. Бомбардировщик прилетел, отбомбился, улетел. А рама висит и смотрит. А потом начинается.

Колька увидел её, когда колонна уже была на лежнёвке. Шесть машин: Захар головной, за ним четыре Фрица, Петькин сразу за Захаром, Васькин следом, ЗИС Бородина замыкающим. Обратный рейс, пустые. Колька посмотрел вверх, на раму, и прибавил. Насколько можно было прибавить на первой, по брёвнам.

— Давай, Захар, — сказал он. — Давай, родной. Двести шагов до мостика.

Рама сделала круг и ушла.

Через пять минут начался обстрел.

Немец бил по лежнёвке не первый раз. Он знал её не хуже Кольки, у него была карта, и снаряды ложились вдоль, по расписанию, через равные промежутки, как будто кто-то шагал по низине огромными шагами. Первый лёг далеко впереди, у леса. Второй ближе. Третий в болото, справа, и Захара окатило чёрной жижей, вместе с кабиной, вместе с Колькой, через открытое окно.

Четвёртый лёг на лежнёвку.

Колька видел, как брёвна впереди, шагах в пятидесяти, встали дыбом, как клавиши под кулаком, и рухнули обратно в воду. Не все. Половина. Там, где была дорога, теперь была яма с водой, рваная, с торчащими щепками.

Он затормозил. Заранее. Захар остановился, вздохнув всем железом.

Сзади заскрежетало. Колька высунулся из окна. Петька на своём Фрице, второй в колонне, затормозил резко, как тормозил всегда, Фрица повело, и правые колёса соскользнули с края. Немецкий грузовик медленно, с достоинством, лёг на бок в болото. Не до конца. Встал наклонно, кузовом в воду, кабиной вверх. Петька вылез через верхнюю дверцу, как из люка.

— Батя! — закричал он. — Я не виноват! Оно само!

— Знаю, что само! — заорал Колька. — Вылезай и не стой!

Пятый снаряд лёг сзади, за колонной. Значит, немец прошёл всю лежнёвку и теперь пойдёт обратно. Тем