Читать книгу - "Одиссея - Ирина Беспалова"

английских цифр и названий техник, в которых работали выставлявшиеся художники, я мало чего знала. Пришлось ускоренным темпом учить английские прилагательные. До сих пор самыми безотказными слывут бьютифул, вандефул и экселент4.

Пришлось улыбаться.

Пришлось говорить глазами.

Пришлось, спотыкаясь, нестись к словарю за каждым словом и составлять биографии мэтров по двум-трем вырванным вечером фразам. Вандефул то, что красивые люди в красивых одеждах с красивыми лицами – довольно благосклонно выслушивали мой лепет и хвалили «мой английский»! Мало того, они покупали от меня холсты! Держались просто, и уважительно со мной, укатившей из дома на велосипеде. Теперь я тоже кое-что думаю про эту простоту и корректность, например, теперь я знаю, что англичане так всегда ведут себя с прислугой, но тогда мне такая манера обращения казалась верхом демократии, о которой я ничего не знала, но которой жаждала.

Я думала – я самая хитрая, когда, увидев, что человек довольно долго разглядывает картину, подходила и начинала расхваливать именно её, как свою собственную фаворитку, а оказалось, что это люди потихоньку открывали мне глаза на искусство. Разумеется, иногда мы допоздна засиживались и с художниками, за бутылкой-другой вина, тут начинались споры о терминах. С течением времени я научилась безошибочно различать цвет и линию, для меня перестали существовать шестьдесят сантиметров на восемьдесят, за которые художник просит мою полугодовую зарплату. Я восемь часов в день смотрела на прекрасное, говорила о прекрасном, дарила прекрасное, и постепенно это прекрасное переселялось в меня.

И улочки Праги приобрели для меня неизъяснимую прелесть. Одна эта Панская чего стоит. Когда я выходила на порог покурить – я видела напротив невозмутимого швейцара в ливрее и напудренном парике. С каким он достоинством открывал постояльцам пятизвездочного отеля двери! Какие двери! Из мореного дуба, с лакированными веками виньетками! Вообще, даже пыль была благородна. Все эти излишества в виде изящных фигур и орнаментов, каждый дом со своим лицом, и через один – со своим именем – вы когда-нибудь бывали в Челябинске, где я родилась, мой читатель?! Или в Свердловске, где я училась?!

Самое время обратиться к публицистике. Почему такой маленький народ, как чехи, имеет такую себе средневековую Прагу, город со ста шпилями, куда устремляются миллионы туристов ежегодно, круглосуточно, а такой большой народ, как мой уральский, вынужден прозябать в городах со ста трубами?! Почему у нас в Челябинске есть такой металлургический завод, территория которого, пожалуй, равна самому Челябинску?! Я не раз в детстве, вместе с отцом, проезжала по его территории, так считалось напрямик, там Тарковский отдыхает. Там одних проржавевших труб хватило бы, чтоб обтянуть всю землю. Там одних заброшенных цехов достало бы на кров всем детям Анголы. Но там же так дымят домны, что весь Челябинск пьет сиреневую воду! Ах, может быть, меня сейчас там нет, а швейцар в ливрее где-нибудь в центре Челябинска у «отеля» торчит. Только не говорите мне, что домны потухли.

Короче. Прага подарила мне красоту.

К тому же десять лет назад русских галерей в Праге было в десять раз меньше, а желающих купить картину русского художника в десять раз больше. Тогда только-только упал железный занавес между нами и остальным миром, и Европа живо интересовалась тем, что осталось под его обломками. Правда ли, что существует какая-то особенная душа у этих жалких и забитых людей, и, если существует, то в чем её загадочность?! Я! Я знаю! ОНИ НЕ ПОНИМАЮТ, ЧТО ТАКОЕ ДЕНЬГИ. НИКОГДА НЕ ПОНИМАЛИ. И НИКОГДА НЕ ПОЙМУТ.

Сережа платил мне всего четыре процента с продажи, однако, я каждый день зарабатывала столько, что Шульц только ахал. Каждый вечер они с Наташей приходили встречать меня с работы, Сережа рассчитывался со мной всегда наличными, даже если деньги брались на карту, и иногда, на радостях, подкидывал мне двести, а то и триста крон как премию. Как минимум с семьюстами кронами в кармане мы отправлялись в ближайший торговый центр «Котва5», в продуктовый отдел. Это был разгул кулинарных дегустаций!

Каждый вечер, среди бесконечных стеллажей и витрин, холодильников и морозильников, мы жарко спорили, какой нынче шоколад, какой напиток, какие колбаски, какой сыр, какое масло, какое мясо нам хочется попробовать! «У нас полгода ушло только на то, чтоб перепробовать основные продукты питания» – как-то сказала мне Никольская, вспоминая свои первые впечатления по приезду в Прагу. Да, но она-то приехала года на три позже, она даже не знает, какие цены застали мы! Бутылка чешского пива «Старопрамен» стоила четыре с половиной кроны! Я думаю, там был тогда такой переходный момент – от социализма к капитализму, и никто не понимал, в том числе и чешское правительство, что это означает. Но Никольскую я понимаю прекрасно. Да и любой русский человек поймет, выросший в нашей стране в те времена, когда всё было по талонам. Кроме водки. Вот ещё тема для публицистических выкриков. Почему это в нашем городе ста труб – только водка была не по талонам, в то время как в городе ста шпилей – только водки не было русской, а так – хоть и птичье молоко?!

Нет, будучи главным редактором журнала «Голос» при хозрасчетном комсомольском издательстве, я, конечно, позволяла себе кое-какие деликатесы, начавшие появляться на не менее хозрасчетных прилавках, но то были деликатесы – два раза в месяц, в дни аванса и зарплаты, а здесь это была – нормальная каждодневная еда!

Прага мне подарила экономическую независимость. Свободу.

На свободе следует остановиться особо.

С экономической точки зрения это, как нас учили, осознанная необходимость. Но с художественной, так сказать, с любимой моей точки зрения, это единственная вещь, ради которой стоит жить. Делать то, что любишь, и получать достойную награду за то, что делаешь – разве это не мечта любого художника?! В художниках я нашла себе единомышленников.

«Стало модным местом утверждать, будто миром правят деньги. Сегодня ночью мне приснился художник».

«Художник по пятницам не работает. У художника семь пятниц на неделе».

Это мои экзерсисы, но, – вот как замечательно писал автор «Трёх толстяков» в неопубликованном при жизни романе «Зависть» – «Художника нельзя поставить на колени. Либо умрет художник, либо умрет искусство».

Это была моя заветная мечта – жить равной среди таких безумных людей, которые свободу ставят выше собственных страданий, выше собственной жизни. Искусство диктует им свои таинственные законы и это единственные законы, которым они подчиняются. Потому что красота немыслима без свободы. А красота – единственное, что спасет мир.

И