Читать книгу - "Ты - мой шторм - Яра Славцева"

что мне это, чёрт возьми, нравится.

Однажды вечером, когда мы закрывали станцию после тяжёлого дня, Ника вдруг села на капот машины, откинулась назад, подставив лицо ветру, и сказала:

— Знаешь, что самое ужасное?

— Что?

— Мне начал нравиться этот город.

— Серьёзно?

— Да. У него отвратительный климат, нездоровая склонность к сплетням и ты. Но, кажется, я влипла.

— Сочувствую.

— И я тебе.

Я подошёл ближе, встал между её колен, упёршись руками в капот по обе стороны.

— А мне не надо сочувствовать.

— Почему?

— Потому что я уже выиграл.

Она прищурилась.

— Самоуверенность у тебя всё-таки неизлечима.

— С тобой — да.

— Ты ужасен.

— И любим.

— Не привыкай.

— Поздно.

Она потянула меня за ворот куртки и поцеловала — коротко, нагло, как печать на приговоре. А потом раздался голос Глеба из ворот:

— Я, конечно, искренне за вас рад, но если вы там уже закончили создавать у города новый уровень зависти, катер сам себя не закроет!

Ника уткнулась лбом мне в грудь и рассмеялась. Я тоже. И в этом смехе было больше дома, чем во всём, что у меня было последние годы.

Глава 26 Ника

Люди часто думают, что счастливый финал — это когда всё решено. Преступник пойман, травмы зажили, все сказали правильные слова, и на последней странице герои стоят на фоне заката, как будто у них впереди больше не будет ни одного дурного дня. Это враньё. Нормальный, взрослый счастливый финал — это когда ничего ещё толком не решено, но вы всё равно выбираете остаться. Без гарантий. Без страховки. Без обещаний, которые не можете выполнить. Просто потому, что другого честного выбора уже нет.

Следствие тянулось. Власов выкручивался, как мог. Часть людей из порта делали вид, что «ничего не замечали». Выяснилось, что долговая цепочка вокруг Дэна была грязнее, чем казалось: он действительно влез в чужую схему, хотел быстро закрыть долг, потом, похоже, испугался, пытался выйти, но было поздно. В ту ночь ему, вероятно, дали препарат — сначала как стимулятор «не срубиться на рейсе», а потом, возможно, ещё что-то сверху. Официально это всё ещё предстояло доказывать. Но для нас главное уже стало ясно: Яр не убил брата своей «неуспевшей» любовью. Мир оказался хуже и прозаичнее. Люди, деньги, трусость, прикрытие. Не рок. Не море. Хотя море, конечно, тоже взяло своё.

Когда правда перестала быть туманом, Яр начал меняться. Не резко. Не красиво. Просто в нём стало чуть меньше той внутренней обречённости, которую я сначала принимала за характер. Он всё ещё спасал всех подряд. Всё ещё рычал, если я шла под дождём без капюшона. Всё ещё смотрел на воду так, будто ведёт с ней древний личный разговор. Но иногда вдруг позволял себе странные новые вещи: смеяться дольше обычного, ничего не делать вечером, просто лежать рядом, спрашивать, что я люблю есть на завтрак, покупать мне дурацкие апельсины, потому что «ты на них похожа, когда злишься». Очень оскорбительно. Очень трогательно.

Однажды мы сидели у него дома на кухне, уже поздно, с окнами в дождевых разводах и дешёвым вином, которое нам зачем-то подарила тётя Валя со словами: «Когда уже распишетесь, не забудьте, кто вас морально вёл». Я чуть не подавилась. Яр, к моему ужасу, не подавился.

— Ты слишком спокойно реагируешь на городское сватовство, — сказала я.

— Я уже привык.

— А я нет.

— Это потому что ты городская.

— Ещё раз назовёшь меня так — и я вылью тебе вино на голову.

— Не выльешь.

— Почему?

— Потому что оно хорошее.

— Логично. Ненавижу, когда ты логичный.

Он смотрел на меня через край стакана и улыбался глазами. И вот от этого у меня до сих пор подгибались внутренности. Не от грубости, не от силы, не от шторма. От того, что мрачный Коршунов научился смотреть на меня так, будто я для него не просто женщина, а повседневное чудо. И мне с этим ничего нельзя было сделать.

— Ты решила? — спросил он вдруг.

— О чём?

— Про сезон. Про отъезд.

Я поставила стакан.

— А если нет?

— Тогда я спрошу ещё раз.

— А если всё-таки уеду?

— Тогда я приеду за тобой.

— Боже, как это звучит.

— Зато честно.

— Ты всегда будешь такой?

— Каким?

— Неудобно прямым.

— С тобой — да.

Я долго молчала. Смотрела на его руки, на знакомые шрамы, на плечи, которые уже ассоциировались у меня с домом сильнее, чем любые стены. Потом сказала:

— Я не хочу возвращаться туда, где я жила только на автомате.

— Угу.

— И не хочу принимать решение только из-за тебя. Это тоже было бы нечестно.

— Согласен.

— Но и уезжать просто потому, что так было запланировано, теперь тоже выглядит глупо.

— Значит?

Я подняла на него глаза.

— Значит, я останусь ещё. Не «навсегда». Пока не умею так далеко. Но останусь.

Он выдохнул так, будто держал воздух всё это время.

— Хорошо, — сказал он.

— И это всё?

— А что ты хочешь? Чтобы я плясал?

— Чуть-чуть хотелось бы.

— Не дождёшься.

— Жаль.

— Но можно я тебя поцелую?

— Это уже ближе к культурной программе.

Он поднялся, подошёл, встал между моих коленей. И поцеловал меня медленно, как всегда делал, когда хотел сказать что-то серьёзнее слов. Я обняла его за шею, притянула ближе и вдруг поняла, что вот это и есть счастье в моём формате: не гладкое, не безоблачное, не с открытки. Солёное, уставшее, с юмором на грани, с тяжёлым прошлым и очень тёплыми руками.

— Ника, — сказал он мне в губы.

— Мм?

— Если ты когда-нибудь всё-таки решишь уехать...

— Так. Уже не нравится начало.

— ...я не буду тебя держать.

Я замерла.

— Это неожиданно взрослая мысль.

— Не перебивай.

— Молчу.

— Но я всё равно скажу, что хочу, чтобы ты осталась. Не потому, что без тебя я умру. Не люблю этот дешёвый пафос. А потому что с тобой мне, чёрт возьми, хорошо. И я больше не хочу делать вид, что этого достаточно бояться.

У меня на секунду перехватило горло. Вот за это я и влюбилась окончательно — не в героизм. В честность, которая не требует