Читать книгу - "Ты - мой шторм - Яра Славцева"

class="p1">Она закрыла глаза. И ничего не сказала. Только руку положила на моё колено — устало, без игры, просто так. И я понял: иногда это даже больше, чем прощение. Иногда это просто решение остаться, пока всё ещё не чинится.

Глава 24 Ника

Шторм ушёл не сразу. Он долго ещё таскал по небу грязные облака, рвал остатки дождя на полосы, шумел в трубах и в людях. Но к утру главное безумие закончилось. Город выглядел так, будто всю ночь боролся не только со стихией, но и с собой: перевёрнутые урны, ветки на дорогах, песок у магазинов, уставшие лица, мокрые куртки, запах йода, генераторов и пережитого страха.

Мы с Яром вернулись в медпункт уже после рассвета. Не вместе и не врозь — как будто нас связывала общая, тяжёлая ночь, а всё остальное ещё не успело получить название. Миша увидел наши лица и молча поставил перед нами по кружке кофе. Вот за это я его и любила: иногда лучший человек — тот, кто умеет не спрашивать сразу.

Мы сидели в маленькой кухне, оба с синяками под глазами, с солью на коже и чужими судьбами всё ещё в голове. Лидия Сергеевна спала в смотровой на кушетке, завернувшись в плед, как военный фельдшер после Сталинграда. За окном медленно светлело.

— Я поеду домой, — сказала я наконец.

— Угу.

— Посплю пару часов.

— Угу.

— А потом...

— А потом мы продолжим.

Я посмотрела на него. Он держал кружку двумя руками, как будто просто грел пальцы, но я уже знала: так он делает, когда внутри слишком много, чтобы не расплескать. Удивительно, как быстро начинаешь замечать чужие мелочи, если любишь.

— Ты правда думаешь, что это ещё не конец? — спросила я.

— Чего именно?

— Всего. Нас. Этого дела. Способности нормально говорить.

Он поднял глаза.

— Я думаю, что если уж нас не смыло этой ночью, то простым человеческим идиотизмом мы тоже не отделаемся.

Я фыркнула.

— Потрясающе романтично.

— Стараюсь.

Он выглядел таким вымотанным, что у меня внутри всё сжалось нежностью. И это было опаснее любой страсти. Страсть хотя бы можно списать на гормоны и шторм. Нежность — нет. Нежность всегда требует будущего.

К полудню город уже гудел новостями. Власова увезли на допрос. В порту нашли левые журналы, ампулы, старые платёжки и ещё какой-то бумажный мусор, из которого следствие теперь должно было вытащить скелет. Официальных заявлений, конечно, пока никто не делал. Но приморские города не ждут пресс-релизов, чтобы построить версию. К вечеру на рынке уже обсуждали, что «тот самый шторм пятилетней давности был не просто так». Люди вообще любят быть прозорливыми задним числом.

Я поднялась к себе, переоделась, попыталась лечь и не смогла. Тело гудело от усталости, но мозг всё ещё шёл на адреналине. Я стояла у окна и смотрела на серое, успокаивающееся море, когда в дверь постучали. Не резко. Не по-рабочему. Я уже знала этот стук.

Яр вошёл без долгих слов. В чистой футболке, с ещё влажными волосами после душа, усталый до прозрачности и всё равно такой, что у меня под рёбрами сразу стало тесно. Он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и секунду просто смотрел на меня.

— Что? — спросила я.

— Я хотел убедиться, что ты правда дома.

— Очень здоровый импульс.

— У меня других нет.

Я подошла ближе. Не вплотную. Просто достаточно, чтобы видеть, как у него дрожат ресницы от недосыпа.

— Ты как?

Он усмехнулся.

— Потрясающий вопрос.

— Не увиливай.

— Плохо. Лучше. Не знаю.

— Уже честнее.

— А ты?

— Всё ещё хочу одновременно тебя целовать и стукнуть.

— Значит, жива.

— Похоже.

Мы стояли так близко, что можно было либо целоваться, либо снова ссориться, либо наконец говорить как взрослые. И, наверное, впервые выбрали третье.

— Я не могу быстро простить тебе то, что ты скрыла, — сказал он.

— Я знаю.

— Но я вижу, почему ты это сделала.

— Это не оправдание.

— Нет.

— И я бы, наверное, тоже не простила.

— Угу.

— Но я не жалею, что полезла в это.

— И я не жалею, что ты полезла.

Я подняла брови.

— Какая щедрость.

— Не наглей.

Я улыбнулась. И тут же поняла, что сейчас расплачусь. Вот просто так. На обычной полуденной улыбке. Видимо, организм решил: всё, достаточно держаться.

— Чёрт, — сказала я, резко отворачиваясь.

— Ника?

— Не смотри на меня.

— Почему?

— Потому что я сейчас, кажется, позорно разревусь.

Пауза.

— И?

— И это унизительно.

— Иди сюда.

Вот так просто. Без пафоса. Без уговоров. Я повернулась — и он уже шагнул ко мне, взял за плечи и притянул. Я уткнулась лицом ему в грудь и действительно расплакалась. Тихо, зло, сдавленно. Не от горя даже. От перенапряжения. От ночи. От любви. От того, что всё слишком. А он просто держал меня. Не успокаивал словами, не гладил как ребёнка, не делал вид, что понимает лучше меня. Просто был рядом. Этого оказалось достаточно, чтобы я окончательно поняла: да, я люблю его не только в шторме.

— Прости, — пробормотала я в футболку.

— За что именно?

— За всё.

— Слишком объёмный список.

— Я серьёзно.

— Я знаю.

Я подняла голову. Глаза щипало, нос, вероятно, выглядел отвратительно. Великолепный момент для романтики.

— Яр...

— Что?

— Если ты сейчас скажешь, что я страшная, я тебя убью.

— Ты ужасная.

— Господи.

— И любимая.

Я застыла.

— Нечестно.

— Да.

— После такого я уже не могу красиво продолжать плакать.

— Отлично. Значит, метод рабочий.

Я засмеялась сквозь остатки слёз и ударила его кулаком в грудь. Он перехватил мою руку, поцеловал костяшки — и вот этот простой, почти старомодный жест добил меня окончательно. Потому что в нём было больше любви, чем во многих идеальных словах.

— Что дальше? — спросила я позже, когда мы сели на подоконник и делили один плед, как два выживших после какой-то очень личной катастрофы.

— Дальше следствие. Бумаги. Разговоры. Отец. Порт. Всё это.

— Я не про дело.

Он долго молчал. Потом ответил:

— А я пока не умею отделять.

Вот это, пожалуй, и было самой честной возможной фразой.

— Тогда я скажу проще, —