Читать книгу - "Жизнь моя, кинематограф - Юрий Давидович Левитанский"

не наше дело, их расставит время —

знак восклицанья,

или знак вопроса,

кавычки,

точку

или многоточье —

но это все когда-нибудь потом,

и пусть кто хочет думает о том,

а мы еще найдем о чем подумать…

Позвольте же поднять бокал за Вас,

за Ваше здравье

и за Ваше имя,

где слово Ars – искусство – как в шараде,

со словом с е н ь соседствует недаром,

напоминая отзвук сотрясений,

стократно повторившихся в душе,

за Ваши рифмы

и за Ваш рифмовник,

за Ваш письмовник

и гербовник чести,

за Вас,

родной словесности фонарщик,

святых теней бессменный атташе,

за Ваши арфы, флейты и фаготы,

за этот год

и за другие годы,

в которых жить и жить Вам, вопреки

хитросплетеньям критиков лукавых,

чьи называть не станем имена.

Пускай себе.

Не наше это дело.

«Музыка моя, слова…»

Музыка моя, слова,

их склоненье, их спряженье,

их внезапное сближенье,

тайный код, обнаруженье

их единства и родства —

музыка моя, слова,

осень, ясень, синь, синица,

сень ли, синь ли, сон ли снится,

сон ли синью осенится,

сень ли, синь ли, синева —

музыка моя, слова,

то ли поле, те ли ели,

то ли лебеди летели,

то ли выпали метели,

кровля, кров ли, покрова —

музыка моя, слова,

ах, как музыка играет,

только сердце замирает

и кружится голова —

синь, синица, синева.

«Кто-то верно заметил…»

Кто-то верно заметил,

что после Освенцима

невозможно писать стихи[17].

Ну а мы —

после Потьмы и тьмы Колымы,

всех этапов и всех пересылок,

лубянок, бутырок

(выстрел в затылок!

выстрел в затылок!

выстрел в затылок!) —

как же мы пишем,

будто не слышим,

словно бы связаны

неким всеобщим обетом —

не помнить об этом.

Я смотрю, как опять у меня под окном

раскрываются первые листья.

Я хочу написать, как опять совершается

вечное чудо творенья.

И рождается звук, и сама по себе

возникает мелодия стихотворенья.

Но внезапно становится так неуютно и зябко

в привычном расхожем удобном знакомом размере,

и так явственно слышится —

приговорен к высшей мере! —

так что рушится к черту размер

и такая хорошая рифма опять пропадает,

и зуб на зуб не попадает,

я смолкаю, немею,

не хочу! – я шепчу —

не хочу, не могу, не умею —

не умею писать о расстреле!

Я хочу написать о раскрывшихся листьях в апреле.

Что же делать – ну да, ну конечно,

пока мы живем – мы живем…

Но опять —

истязали! пытали! зарыли живьем! —

так и будет ломать мои строки,

ломать и корежить меня

до последнего дня

эта смертная мука моя

и моя западня —

до последнего дня,

до последнего дня!..

Ну а листья, им что, они смотрят вокруг,

широко раскрывая глаза, —

как свободно и весело майская дышит гроза,

и звенит освежающий дождик, такой молодой,

над Отечеством нашим,

над нашей печалью,

над нашей бедой.

Cумасшедшее такси

Из ненаписанных стихотворений

Время

не течет равномерно,

ход его

то замедляется,

то убыстряется —

впрочем,

это только на малых отрезках.

В детстве

время движется медленно,

плавно,

почти незаметно —

может порой показаться,

будто не движется вовсе,

но постепенно,

с годами,

берет разгон,

все уверенней,

все быстрее,

набирает скорость,

все быстрее,

быстрее —

кажется, все,

быстрее уже невозможно —

а нет,

еще и еще —

продолжается ускоренье…

Все чаще

себя ощущаю

несущимся

в сумасшедшем такси

с обезумевшим счетчиком,

отщелкивающим

мои годы,

словно секунды, —

эй,

хоть немного потише! —

да куда там,

только мелькают

эти звонко стучащие цифры

на обезумевшем счетчике

в сумасшедшем такси.

Как живут поэты

Диалог

– Скажите, поэты, а как вы, поэты, живете?

И где вы живете? И что вы там пьете-жуете?

И нет ли порою нехватки в жирах или мясе?

А может, и вовсе на хлебе сидите да квасе?

– Ну что ты, читатель, да ты не волнуйся напрасно!

Живем мы неплохо, и даже скорее – прекрасно.

Питаемся сытно, на завтрак – вино и бекасы.

А после нам денежки на дом приносят из кассы.

И тесной гурьбою, с карманами полными денег,

идем мы на рынок – гусей покупать да индеек.

А после гуляем по вечнозеленому лугу,

стихи сочиняем и тут же читаем по кругу.

И критики наши, на редкость душевные люди,

лавровые ветви разносят на розовом блюде.

И добрый редактор, взволнованный свежей строкою,

слезинку восторга тайком утирает рукою…

Вот так и живем мы и пишем бессмертные

строфы —

вблизи от Парнаса, а также вблизи от Голгофы.

И дуем коньяк под лимоны и черное кофе —

вблизи от Парнаса и все-таки ближе – к Голгофе.

«Кругом поют, кругом ликуют…»

Кругом поют, кругом ликуют.

Какие дни, какие годы!

А нас опять не публикуют.

А мы у моря ждем погоды.

А в наши ямбы входит проза.

А все прогнозы так туманны.

А нам пойти купить бы проса,

а мы всё ждем