Читать книгу - "Жизнь моя, кинематограф - Юрий Давидович Левитанский"

равно как розе – горсточка навоза

(была бы лишь умеренною доза!) —

так что ж нам прозу не пустить в стихи,

житейской не чураясь чепухи,

не устрашась Гоморры и Содома…

И я сегодня прозе говорю —

входи в мои стихи и будь как дома!

Тебе навстречу двери я открыл

и окна отворил тебе навстречу.

И если скажут мне – твой стих бескрыл,

ты крыл его лишил! – что я отвечу,

что критикам моим скажу тогда?

А ничего.

– Года, – скажу, – года!

«Ночью проснулся от резкого крика „Спасите!“…»

Ночью проснулся от резкого крика «Спасите!».

Сел и прислушался. Тихо в квартире и сонно.

Спали спокойно мои малолетние чада,

милые чада, мои малолетние дщери.

Что же случилось? Да нет, ничего не случилось.

Все хорошо, мои милые. Спите спокойно.

Да не разбудит однажды и вас среди ночи

тщетно молящий о помощи голос отцовский.

Да не почудится вам, что и вы виноваты,

если порою мне в жизни бывало несладко,

если мне так одиноко бывало на свете,

если хотелось мне криком кричать

временами.

«Как в море монетку…»

Как в море монетку,

в надежде,

что снова вернутся

и что не навечно прощаются, —

не так ли однажды и нас

в это море житейское бросили,

и —

ушедшие —

не возвращаются.

Вот и я

в этот бурный

мятущийся мир

бросил вас,

как три денежки медные,

а теперь ухожу —

я пока еще здесь, —

но уже ухожу,

что ни день

отдаляюсь от вас,

три кровинки мои,

золотые мои,

мои бедные.

Что ни день,

все пустынней мое побережье,

и знакомые лица

все реже и реже.

Что ни день,

словно горный обвал

мне на голову валится.

Я пока еще здесь, слава богу,

но близится срок

собираться в дорогу,

и уже на три части

скорбящее сердце мое

разрывается.

Современная быль о рыбаке и рыбке

…И когда она мне сказала – проси, чего хочешь,

я ответил смущенно – ну что вы, спасибо,

как можно!

Благодарствуйте, я ей сказал, государыня рыбка,

я уж как-нибудь сам постараюсь управиться с этим.

И старался. Усердствовал. Сам свое ладил корыто.

Сам старухам своим угождал, поелику возможно.

Ту дворянкою звал столбовой и ни в чем

не перечил,

ту – царицей морскою, да сам же и был

на посылках…

Так прошло, почитай, тридцать лет и три дня

и три года.

Вот и снова у синего моря стою одиноко.

И опять выплывает ко мне государыня рыбка —

ну чего, говорит, ну чего тебе надобно, старче?

И смиренно ответствовал я государыне рыбке —

ничего, я сказал, ничего мне такого не надо,

ни палат, говорю, расписных, ни сокровищ

несметных —

мне бы только покою чуть-чуть, если это возможно…

Ничего не ответила мне государыня рыбка,

ничего не ответила мне, ничего не сказала,

только трижды своей головой золотою качнула,

да плеснула хвостом, да ушла в помутневшие воды.

А мне снился покой – он был тих, и просторен,

и светел,

и одно лишь в моей благодати меня сокрушало,

что не ведаю ныне, довольны ли душеньки ваши,

ах, царицы мои, ах, дворянки мои столбовые!

«День все быстрее на убыль…»

День все быстрее на убыль

катится вниз по прямой.

Ветка сирени и Врубель.

Свет фиолетовый мой.

Та же как будто палитра,

сад, и ограда, и дом.

Тихие, словно молитва,

вербы над тихим прудом.

Только листы обгорели

в медленном этом огне.

Синий дымок акварели.

Ветка сирени в окне.

Господи, ветка сирени,

все-таки ты не спеши

речь заводить о старенье

этой заблудшей глуши,

этого бедного края,

этих старинных лесов,

где, вдалеке замирая,

сдавленный катится зов,

звук пасторальной свирели

в этой округе немой…

Врубель и ветка сирени.

Свет фиолетовый мой.

Это как бы постаренье,

в сущности, может, всего

только и есть повторенье

темы заглавной его.

И за разводами снега

вдруг обнаружится след

синих предгорий Казбека,

тень золотых эполет,

и за стеной глухомани,

словно рисунок в альбом,

парус проступит в тумане,

в том же, еще голубом,

и стародавняя тема

примет иной оборот…

Лермонтов. Облако. Демон.

Крыльев упругий полет.

И, словно судно к причалу

в день возвращенья домой,

вновь устремится к началу

свет фиолетовый мой.

«Скрипка висит у меня на стене…»

Скрипка висит у меня на стене,

не играет —

пыль собирает,

а рядом смычок

и – тихо,

молчок.

Скрипка висит у меня на стене

грустная

и расстроенная,

потому что жизнь у нее неустроенная,

да едва ли уже устроится —

как уж тут не расстроиться.

Скрипка висит у меня на стене,

в стену врастая, —

нет, не знатного она роду,

скрипочка моя простая

(барышня из крестьянок,

артисточка крепостная

из хора) —

нет, не знатного она роду,

скрипочка моя простая —

не Страдивари

и не Гварнери —