Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

Меня представили. Я сделала книксен джентльмену, который выглядел так, будто только что сошел с яхты, и мать велела мне сесть в глубокое кресло.

Частные владения Трэвиса Бентона в гардеробной Paramount имели вид весьма британский, все тут носило отпечаток элегантной мужественности. Он так экспансивно, с такой теплотой обнял мою мать, что я немедленно поняла: они друзья.

– Трэвис, радость моя.

Ага, еще одна «радость». Я оказалась права: он был особенный. Они затараторили по-английски, перемежая разговор смешками. Им было так весело – хотела бы я понять, что они говорили.

В тот вечер моя мать рассказала своему режиссеру об утренней встрече с дизайнером.

– Джо, сегодня Трэвис спросил меня: «А кто-нибудь знает, что твоя героиня вообще-то делает в этом фильме? Почему она там на первом месте? И сколько костюмов мы должны сделать?» А я ему: «Об этом надо спрашивать не меня. Все, что я знаю, это то, что дело происходит в поезде, который идет куда-то на восток. Джо даже еще не дал ей имя!»

Фон Штернберг перестал писать, поднял глаза от своего бювара.

– Ее зовут Шанхайская Лилия, и дело происходит не только в поезде.

– Предположим. Но потом Трэвис спросил меня, знаю ли я, кто герой, и я снова должна была признаться, что нет. А он знает. Он сказал, что это некий Клайв Брук, что он англичанин до мозга костей, что у него выдающаяся челюсть, но больше абсолютно ничего выдающегося.

– Узнаю Трэвиса: проницательно и в сущности верно, – произнес фон Штернберг, на сей раз не отрываясь от бювара.

– Это значит… мне снова… быть загадочной? – Моя мать блеснула своим превосходным еврейским акцентом.

– Представь себе… снова прекрасной и загадочной, мамэле [4]… тебя что-то не устраивает? – в тон ей отвечал фон Штернберг.

Я надеялась, что мне разрешат наблюдать, как будет создаваться это «загадочное». И уже на следующий день мои надежды сбылись. По дороге на студию мать рассуждала – не со мной, между нами еще не установились отношения профессионального сотрудничества, это пришло позже, – а сама с собой вслух, под предлогом моего физического присутствия:

– Я толстая! Еще хуже, чем в «Марокко». Даже если я совершенно перестану есть, все равно к моменту съемок я не похудею так, как надо. Черное – все снова должно спасти черное… но не сплошь, это урок из «Марокко»… надо найти что-нибудь, чтобы разбить однообразие. Черное – как можно разбить черное черным… никак нельзя… побольше слабительного, сесть на один кофе, курить… Поезд – Китай – жара – пыль – Джо говорит, все очень восточное, как курильня опиума… Так, может, она должна выделяться… как редкая экзотическая птица… Перья?

Она перегнулась через стеклянную перегородку, отделявшую нас от шофера.

– Гарри, когда приедем на студию, то не сразу в примерочную, а сначала в гардеробную, и прибавь-ка ходу!

Моя мать ненавидела машины, никогда не училась их водить и при езде соблюдала всяческие осторожности. Ездить на большой скорости было строго запрещено. Если она позволяла поднять скорость до 60 километров в час, это означало, что у нее либо роман с шофером, либо что-то чрезвычайно срочное.

Как только Гарри подкатил к гардеробной, она выскочила из машины, взлетела вверх по лестнице, ворвалась в офис Бентона с криком: «ПЕРЬЯ! Трэвис – перья! Как ты считаешь? Черные перья! А ну-ка, у какой птицы перья хорошо выходят на пленке?» Поскольку «перья» по-немецки и по-английски звучат похоже, я поняла, что нам предстоит рассматривать оперенье экзотических черных птиц.

Все коробки были большие: квадратные и продолговатые, глубокие и мелкие. Я даже не представляла себе, что на свете так много черных птиц. Перья с завитками, перья острые, перья пушистые, веером, редкие, плотные – и все черные, зловещие, с запахом джунглей. Мать расхаживала посреди, погружая руки в содержимое коробок, перебирая, пропуская между пальцами все это изобилие, присматриваясь к форме, оттенку и способности преломлять яркий свет, льющийся с потолка огромной примерочной.

– Страус? Плотноватые… зато длинные, может, подойдут к неглиже в какой-нибудь сцене? А это что за белая цапля? Да, что-то заказывали из белого, на шляпу, ближе к концу фильма, чтобы передохнуть от черного… Райская птица? Эти перья ужасно покрашены… Черная цапля. Тонковаты и какие-то жидкие… Черный лебедь? Скучно… Ворон? Жесткие. Орел? Слишком широкие и вообще идут только к фильмам про индейцев. Марабу? Чересчур пушистые.

Следуя за ней по пятам, Трэвис Бентон допытывался у своего помощника, куда положили последнюю партию груза из джунглей Амазонки. Вдруг он замер, крутанулся на каблуках.

– Чарли! Достань мне бойцовых петухов – хвосты настоящих мексиканских бойцовых петухов! А если в них не хватит блеску, мы их подсиним!

Петухи, которые в итоге пожертвовали свой плюмаж на благо «Шанхайского экспресса», были, похоже, в прекрасной форме: когда перья прибыли, иссиня-черный цвет даже просвечивал сквозь тонкую оберточную бумагу. Моя мать осталась довольна – чмокнула Трэвиса в обе щеки и вызвала меня из отведенного мне угла.

– Поди сюда, радость моя, взгляни! Мечта! Черные, с собственным блеском! Узкие, естественной формы! Вот теперь Трэвис может заняться первым костюмом – это будет эмблемой фильма.

И Трэвис сделал костюм, который действительно стал эмблемой фильма.

Несколько недель я наблюдала процесс сотворения шедевра. Не помню, чтобы я скучала, следя за этим поразительным служением совершенству. Даже в своем нежном возрасте я понимала, что это привилегия – быть причастным к такому процессу. День и ночь они трудились, иногда по 24 часа кряду. Мать не проявляла признаков усталости, у нее был на редкость крепкий мочевой пузырь, она могла часами сидеть в полной неподвижности. А поскольку она к тому же морила себя голодом, то такие банальные вещи, как перерыв на обед и прочие физиологические нужды, отпадали на все время, пока Дитрих готовила костюмы для фильма, а позднее – для сцены. Трэвис Бентон знал за ней эти способности.

Он мне нравился. Независимо от времени суток, – а это могло означать от шести утра до двух ночи, – Трэвис выглядел, как один из своих эскизов: элегантный, с ноткой небрежности. Он заботился о костюме главного дизайнера Paramount так же тщательно, как о своих подопечных звездах экрана, щеголяя в кашемировом блейзере, безупречно белых фланелевых брюках и кремовой шелковой рубашке с пестрым шейным платком. У него был вид Рональда Колмана задолго то того, как сам Рональд Колман обрел этот вид. Особенно гордился он своими туфлями – в студии говорили, что они ручной работы и специально сделаны для него в Лондоне. На его любимой