Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

затейливого рисунка и с подушками на сиденьях. Тускло блестело серебро, сиял фарфор, сверкал хрусталь, на моей матери была свободная пижама из кремового шелка и широкополая соломенная шляпа; легкий ветерок шелестел банановыми листьями, в бассейне отражалась безоблачная небесная лазурь… обычный голливудский завтрак.

Иногда по утрам место фон Штернберга занимал Морис Шевалье, тоже в белых фланелевых брюках, но в лихом берете. Этот новый мамин друг мне, пожалуй, нравился. Он много смеялся, умел рассмешить ее, у него была особая манера подмигивать: он мигал на месте точек и запятых, – и, конечно, он любил мамину яичницу. Таково было главное условие для вхождения в круг поклонников Дитрих. Они должны были обожать ее яичницу-болтунью – или переходили в разряд глупцов, неспособных оценить все остальные прелести жизни. Мать придерживалась твердого мнения, что если у кого-то не в порядке одно чувство, то и все остальные попадают под сомнение. Когда Шевалье занимал мою мать, я обычно ретировалась. У них и французский был какой-то свой, я не разбирала слов, хотя все было понятно и так – из озорных подмигиваний, смачных улыбок, игры глаз и бурной галльской жестикуляции. Но Шевалье меня все-таки не интересовал. У него на уме было одно: покрасоваться, поставить всех в известность, что Шевалье обожает мсье Шевалье, – остальное не имело значения.

Вечера мы проводили в нашей гостиной – или «приемной», как она называлась в инвентарной книге. Моя мать занималась дамским рукоделием – вышивала по канве, туго натянутой на деревянные пяльцы, фон Штернберг пролистывал сценарии, брал их по нескольку штук с полу из высокой стопки, лежавшей подле его кресла, и неодобрительно покачивал головой. Я смотрела на огонь в камине, надеясь, что кто-нибудь из них захочет включить большой деревянный радиоприемник, который всегда преподносил множество чудес.

Однажды, перед началом работы над фильмом с моей матерью, фон Штернберг подарил мне большого попугая. К нему прилагались: полутораметровый насест, жестяные плошки для еды и длинная цепь, закрепленная на одной его лапе с безобразными когтями. Птицы, вероятно, были пунктиком фон Штернберга, потому что год спустя студия по его распоряжению построила в нашем саду целый птичник, который он населил всевозможными экзотическими пернатыми. Таким птичником мог бы гордиться любой зоопарк! Но случилась беда: видимо, разные виды птиц были друг с другом несовместимы и враждовали; в общем, в одно прекрасное утро мы нашли в птичнике только трупики в ярком оперенье. Пока я, рыдая, копала маленькие могилки вокруг роскошных клумб в саду, чем чуть не довела наших садовников-японцев до харакири, прибыла команда с Paramount, разобрала конструкцию и устранила все ее гнетущие следы. Но и та первая птица не принесла мне радости! Попугай выглядел щеголем: в синем с красным гусарском мундирчике, с роскошным хвостом, свисающим чуть не до земли. Но его кривой клюв мог убить, а пронзительный взгляд говорил, что он совсем не прочь это проделать. Ястребиные когти были готовы вцепиться во все, что двигалось в пределах его досягаемости. Как я его ненавидела! Он сидел на своем насесте у стеклянных дверей в сад и выжидал. Выход в сад мог стоить жизни. Моя мать была вынуждена выходить через парадную дверь, огибать дом и проникать в сад со стороны задней объездной дорожки, чтобы избежать нападения красно-синего разбойника. Почему от него не избавились или хотя бы не пересадили на другое место, я так и не поняла. Может быть, тут присутствовал мотив «пощадить чувства Джо», хотя его чувства не щадили в гораздо более серьезных вещах, чем избавление от пернатого чудовища. Я знала про нелюбовь матери к домашним животным. В этом прекрасном доме, устланном ценными коврами, я не осмелилась попросить себе щенка. А теперь, когда попугай пачкал все своим пометом и шелухой от тыквенных семечек, надежды услышать от матери «да» почти не осталось.

«Я растолстела», – сказала мать и перестала есть. Марлен Дитрих никогда не прибегала к диетам. Она даже не знала, что такое калория. Точно так же она никогда не пользовалась кольдкремом, который был основой косметики в тридцатые годы, она отвергала уход за собой до последней минуты. Теперь, как и в дальнейшем, на протяжении всей своей профессиональной жизни, она принялась за подготовку к работе: пила кофе, чай, горячую воду с английской солью – стаканами, – курила и не ела, а пощипывала еду. Эта ее манера есть всегда меня поражала. Соленые огурцы, квашеная капуста, сырые сосиски, селедка и салями. Она питалась таким образом задолго до изобретения витаминов в таблетках, и как ей удалось избежать бери-бери, истощения или, по крайней мере, гастрита, остается медицинской тайной.

Каждый день после обеда у меня был «час бытового английского» с фон Штернбергом. Он расстроился, когда мать не согласилась учить меня сама, и сказал, что это родительское небрежение: девочка будет жить в чужой стране, среди новых людей и чужих обычаев в полной изоляции, так что устранить языковой барьер необходимо. Мать возразила, что мне нет резона учить английский, потому что в доме все говорят по-немецки. Тогда он прекратил дискуссии и выработал собственную программу помощи, составив лексикон из того, что могло мне понадобиться. Никакой чепухи типа «карандаш моей тети лежит на столе», только полезные слова: «звуковой павильон», «гримерная», «гардеробная», «складская», «примерочная», «территория студии», «дизайнер», «режиссер», «досъемочный», «отпечатать» и всякое такое, без чего на студии нельзя. Я была ему очень благодарна. В промежутках между уроками я слушала по радио комедийную программу «Лам и Эбнер» и усвоила их гнусавый деревенский выговор; беседовала с садовниками и подхватывала немножко их японского повизгивания, а каждое предложение заканчивала на певучей ноте как одна из наших горничных, ирландка. Мать, раздраженная всей этой мешаниной, велела мне прекратить, слушать только Кросби, который поет, «как Таубер», что смазало все акценты в моей речи, и она потекла как постное масло. Раздосадованный фон Штернберг принес метроном и с его помощью вернул меня в нужный ритм. А моей матери заметил: «Тебе, любовь моя, это тоже могло бы пригодиться. Тебе было бы не лишним немного попрактиковаться в каденции».

В ту ночь, лежа в постели, я слышала, как они спорили внизу, в комнате матери. Я боялась, что это положит конец моим урокам английского. Но уроки продолжились, и метроном остался.

К тому моменту, когда мы въехали в ворота студии, призванные на «досъемочное» обсуждение костюмов с главным «дизайнером» Paramount, я уже могла сказать, к кому и зачем мы едем на самом что ни на есть английском. Это давало чудесное чувство