Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

внезапно выпрямившийся нос, расширившиеся глаза, и мое первоначальное представление возвращается: да, она все равно уникальна.

Снова ее артистическая уборная. Одевание: быстрое мельканье множества помогающих рук, точность движений, безошибочных и не повторяющих друг друга. Ее завершенный образ, от которого я впадала во что-то среднее между удушьем и безмолвным удивлением. Жесткая команда: «Идем!» – побуждающая всех к немедленному действию; мы садимся в ждущий нас лимузин. Оцепенелая поза матери. Когда я заметила это в первый раз, я испугалась. И только потом, поняв причину, поняла: это с ней происходит автоматически. Загримирована, волосы уложены, шляпа, вуаль, петушиные перья на месте – она не позволяла себе никаких морганий, сглатываний, поерзываний, потягиваний, подергиваний, кашля, чихания, ни единого слова. Весь вес сосредоточен на одной ягодице, кончики пальцев упираются в сиденье, чтобы уменьшить давление тела на части наряда, которые могут помяться; замерший взгляд; накрашенные губы приоткрыты и неподвижны. Иногда, если костюм был особенно замысловат, моя мать, я готова поклясться, просто переставала дышать до той минуты, пока мы не подходили к дверям съемочного павильона, и лишь затем возвращалась к жизни – во всем великолепии своего безупречного, ничем не поврежденного совершенства.

Машина медленно обогнула угол. Гарри был специально обучен тому, как довозить произведение искусства до места назначения. Угрюмый двор с рельсами, пустой, если не считать нескольких одиноких пульмановских вагонов, – и вдруг, резко… КИТАЙ! Жара, пыль, суета, толпы народа, снующего туда-сюда, – кишмя кишащий народом Китай. Куры, козы, бумажные фонарики, кули в соломенных шляпах, мальчишки в лохмотьях, тощие собаки, котомки, чемоданы, корзины, ящики и коробки, пакеты всех форм и размеров. Над всем этим – море вымпелов, длинные, узкие, белые полотнища, разрисованные китайскими знаками.

Посреди живописной толкотни – поезд; настоящий поезд, огромный черный локомотив которого извергает пар, а на самом верху его – наш коротышка, с деловым видом разрисовывающий задник декорации. Поскольку природа в тот день отказала фон Штернбергу в облаках, он неустрашимо рисовал собственные. Он терпеть не мог, когда кто-то брал над ним верх, и поэтому обычно находил способ восторжествовать над подобными «личными оскорблениями» со стороны природы. Только перед моей матерью он мог сознательно капитулировать как перед превосходящей его силой.

Воскреснув, мать аккуратно вышла из машины, и весь этот бешеный вертящийся островок псевдо-Востока замер. Куры перестали кудахтать, у собак лай застыл в глотках; плотники, электрики, статисты, порядка двухсот человек, глазели на нее как зачарованные. Фон Штернберг, заметив внезапную тишину, спустился посмотреть, что помешало всеобщей работе, обнаружил свою звезду в переливах черных тонов, помахал ей, улыбнулся в знак согласия с оказанными ей почестями, потом крикнул:

– За дело, ребята!

И снова принялся рисовать свои белые тени.

Меня включили в команду. Трэвис сделал мне специальную форму «персонала мисс Марлен Дитрих»: белый халат, как у парикмахеров. Моя работа заключалась в том, чтобы, должным образом одетой, наготове стоять вне освещенного круга рампы с ручным зеркалом в руке. У меня были точнейшие инструкции. Если моя мать кричала: «Гардероб!» – мне не следовало двигаться; это означало, что она обнаружила крошечную складку на платье, и костюмерша подбегала к ней с черной подушечкой и горячим утюгом, подкладывала подушечку под складку, устраняла позорное вздутие, затем, завершив свое дело, отступала обратно в тень. Но если клич был «грим», это означало, что к ней бежим я и гримерша Дот Пондел. Я передавала матери ее драгоценное зеркало, а Дот – еще более драгоценную кисточку для губ, предварительно окунув ее в липкую красную краску. Если клич был «волосы», мне снова приходилось подбегать, на сей раз меня сопровождала Нелли с расческой. В те дни, еще до появления лака для волос, такие призывы звучали часто и еще усугублялись стремлением матери к совершенству. У нее было не только шестое чувство по поводу любого непорядка, но и собственный дозорный – зеркало во весь рост. На специальной передвижной платформе, снабженное тремя сильными лампочками с каждой стороны, оно устанавливалось так, чтобы взгляд Марлен Дитрих перемещался вслед за камерой фон Штернберга. Она пользовалась этим зеркалом постоянно, уточняя и исправляя все, что казалось ей хоть сколько-нибудь несовершенным. Фон Штернберг никогда не вмешивался, никогда не терял терпения из-за этой ее маниакальной склонности.

Во время моих первых съемок я получила несколько важных уроков. Когда раздается команда: «Тишина в студии! Камера! Звук! Мотор!» – именно тогда у вас в горле начинает першить, именно тогда вам просто необходимо кашлянуть. Но делать этого ни в коем случае нельзя. Если вы проявите слабость или глупость и произведете хотя бы крошечный шумок, кто-нибудь в ярости заорет: «Стоп!» – и двести пар глаз начнут искать подлеца, осмелившегося испортить дубль! Никогда не ешьте перед началом съемки крекер, не запив его хорошенько водой! Проглотите – убедитесь в том, что не застряло ни крошки. Сделайте вдох – убедитесь, что в горле не першит. Если вам нужно «выйти», лучше крепко скрестите ноги: это непозволительно до следующей паузы. Знайте, что причина метеоризма – напряженные мышцы, так что лучше расслабьтесь. Зато, как только услышите режиссерское «стоп!», кашляйте, чихайте вволю, пускайте газы – жизнь прекрасна! Меня всегда изумляло, как кинозвезды, у которых напряжение и ответственность еще больше, совершают эти подвиги Геракла.

Я узнала, что иногда Нелли из парикмахерского отдела приходится стоять перед запертой дверью артистической уборной моей матери, пока та что-то делает внутри. В таких случаях мне говорили, что в одной из просмотровых студии для меня устраивают показ фильма. Потрясающе! Я бежала в надежде, что увижу новый фильм с братьями Маркс или с Кэрол Ломбард. Если, пока я сломя голову неслась по студии, мне навстречу попадался фон Штернберг, он меня не замечал, а просто проходил мимо, наклонив голову и сгорбившись, в каком-то тягостном раздумье.

Моя мать начала много общаться с Анной Мэй Вонг. Между дублями они разговаривали – не репетировали, а просто тихо беседовали, курили, тянули холодный кофе через соломинки. Мать часто возилась с прямой челкой мисс Вонг и заставила Трэвиса переделать одно из ее кимоно, чтобы оно было пошикарнее. Мисс Вонг нравилась ей намного больше, чем исполнитель главной роли, который оказался точь-в-точь таким, как его описал Трэвис: англичанином с единственным достоинством – фотогеничной челюстью. На третьей неделе съемок «Шанхайского экспресса» я впервые увидела, как всех выгоняют с площадки. Я не знала, из-за чего, и когда в то утро закричали: «Очистить площадку», заколебалась – посмотрела на мать в ожидании указаний. Когда она кивнула и обронила «иди», я присоединилась к сотне