Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

мне, что щенок умер и «что это даже к лучшему, потому что, оказывается, он родился с опухолью в нижней части кишечника и умер бы так или иначе». Отец был так же точен в своем отчете, как когда объяснял про свои колбы с человеческими органами. Он потрепал меня по плечу, сказал, чтобы я не переживала, и пошел отменять забронированное для собаки место в багаже мисс Дитрих на пароходе «Бремен». Я могла поплакаться только Тами. Она никогда не храбрилась, не скрывала своих чувств, не притворялась. Я рассказала ей про свою печаль, и она обняла меня, утешала меня, без всяких риторических фраз позволила мне оплакивать утрату.

Перед самым отъездом из Берлина мать повела меня к доктору, чтобы он осмотрел мои «кривые» ноги. Доктор объявил, что теперь они в полном порядке. Моя мать поцеловала сначала его, потом мои ноги. Вернувшись домой, она велела Рези: «Распакуй колодки, мы их оставляем, Ребенок поправился!» Мой отец только улыбнулся и никак не прокомментировал это «чудо» современной медицины.

Бекки ехала с нами.

– Поскольку никто из вас все равно не знает по-английски, будете учить его вместе, – заявила моя мать.

Начались прощальные визиты. Я отдельно навестила бабушку. Она посмотрела на меня как на обреченную, наказала хорошо вести себя, слушаться маму и помнить, что я немка – что бы ни случилось. Потом поцеловала меня так нежно, как никогда, и сказала: «До встречи». Перед уходом я успела попрощаться и с маленьким домиком на чердаке.

Меня одели в белую кроличью шубку и такую же шапку, муфта на шелковом шнуре свисала из-под воротника. Мой роскошный дорожный костюм довершали белые гамаши и ботинки с меховой оторочкой. Снаряжение – как для экспедиции на Северный полюс, только с некоторой данью элегантности. На матери было парижское шерстяное платье в стиле ар-деко от Patou и леопардовая шуба из «Голубого ангела», которая каким-то образом попала в ее коллекцию. Мой отец не одобрил этот ансамбль.

– Нельзя сочетать узорчатое платье с пестрым мехом, – заметил он.

Мать пытливо взглянула на себя в зеркало, хотела было переодеться, но времени уже не оставалось.

Пароход «Бремен» был большой – невероятно! Даже запрокинув голову, я едва могла различить верхушки его гигантских дымовых труб. Как может такая громадина и такая тяжесть плавать по воде и доплыть до Америки? Оставив мать и представителей студии Paramount разбираться с толпой репортеров, мой отец провел Бекки, Рези и меня по крытому трапу на пароход. Запах резины и полироля для металла был словно удар кулаком в живот, а ведь мы еще не тронулись с места! Но я проглотила слюну и прошла по слабо освещенным коридорам до нашего отсека. Все было громадным, пустым, с острыми углами: роскошь из сверкающего хрома, меловой белизны и угольной черноты – все холодное как лед. Посреди этого необъятного пространства одиноко торчали необходимые предметы меблировки. Мы разместились с размахом – каждому по каюте, даже особая каюта для сундуков. Багаж, который не мог нам понадобиться за семь дней пути, поместили в трюм. Молодые люди, голубоглазые, с высветленными волосами, в жестких форменных жакетах, стали вызванивать на колокольчиках, которые держали в руках, простенький мотивчик, выпевая: «Все на берег, кому на берег!» Все заволновались, засуетились, заплакали.

Мать поцеловала отца; поцеловала Вилли Форста; поцеловала Тами; мать поцеловала еще многих, а они в ответ целовали ее. Я поцеловала отца, прижалась к Тами. Тами крепко поцеловала меня, обняла с болью на лице и сунула в руки сверток в русской упаковочной бумаге. Мать отдавала последние указания остающимся. Загудел пароходный гудок.

Публика уже узнавала Марлен Дитрих, и, не желая поднимать суматоху, она осталась в каюте, а мы с Бекки вышли на палубу, в толпу машущих руками и что-то кричащих людей. Среди провожающих, сгрудившихся внизу, на причале, мы пытались разглядеть моего отца и Тами. Я стояла у поручней, неистово размахивая руками в надежде, что они меня увидят. В глубоком кармане моей кроличьей шубки лежал прощальный подарок Тами – деревянный пенал с фетровой тряпочкой для перьев и с мягким ластиком. Хотя в школе он мне ни разу не пригодился, я многие годы носила его с собой как талисман.

Я вернулась в наши каюты и попала как раз на процедуру «стерилизации». Так состоялось мое посвящение в тот ритуал, которому суждено было сопровождать всю мою жизнь с Дитрих. У нее была мания, граничащая с фобией, – боязнь микробов. Где бы мы ни располагались – во дворце, в замке, на первоклассном пароходе, в поезде или отеле, – на свет первым делом извлекались бутыли с медицинским спиртом и начиналась «операция унитаз». Эту манию не поколебало даже открытие пенициллина. После того как была устранена «грязь, которую мужчины оставляют на сиденьях унитазов», я стала наблюдать, как Рези вынимает визитные карточки из многочисленных букетов и складывает их в большой коричневый конверт с надписью «“Бремен” – апрель 1931». Сама того не осознавая, я училась правилам работы, которая позже стала моей. Рези собирала урожай маленьких белых карточек и объясняла мне, что Мадам сохраняет их вовсе не для того, чтобы посмотреть, кто прислал цветы. Мадам никогда не пишет благодарственные записочки тем, кто посылает цветы. Карточки сохраняются по одной-единственной причине: на тот случай, если когда-нибудь Мадам придет в голову спросить, кто в такой-то день не послал ей цветы. Не стоило опасаться, что цветы, посланные друзьями, останутся незамеченными: все, кто близок к Мадам, знают, что не надо посылать «личные цветы» тогда, когда мадам засыпают цветами «официальными». Преподносить цветы моей матери всегда было делом очень сложным.

На другой день со мной случился первый, но, к сожалению, не последний приступ морской болезни. Мать была очень мила, поддерживала мою голову над обеззараженным унитазом, дала мне почистить зубы своим специальным розовым зубным порошком из Лондона. Но я чувствовала, что порчу ей путешествие, что я, как спутница, далека от совершенства. Я знала, как она любит, чтобы все было красивым – музыка, стихи, места, люди. То, что думают люди, не важно – лишь бы они красиво выглядели. Ну а наблюдать, как кого-то тошнит, – такое уж точно нельзя счесть приятным для взгляда! Я решила подчинить себе свой желудок, но была обречена на неудачу: в Голливуде меня поджидали извилистые горные дороги и качка в лимузинах.

На «Бремене» была специальная комната, где пассажиры первого класса могли оставлять своих отпрысков. Я, никогда не бывавшая среди детей, обнаружила, что игры в обществе – это захватывающе. Брунгильда