Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

мне говорить, давай говорить о тебе, – сказал он (Пьеру), помолчав и улыбнувшись своим утешительным мыслям». Между тем в его словах, перед этим сказанных, не было ровно ничего утешительного, наоборот, очень много мрачного. Но первоначальный текст и в этом случае добавляет, что «по высоко и гордо поднятой красивой голове и яркому блеску взгляда видно было, как мало он верил в то, что говорил», что он говорил одно, а думал другое. Вероятно, Толстой, сокращая и переделывая текст, невольно помнил про себя смысл пропущенного отрывка, чем и можно объяснить ряд таких мелких шероховатостей и противоречий (Покровский К. История работы Л. Н. Толстого над романом «Война и мир». С. 104).

Это мнение характерно по своей окончательной наивности.

Как мы уже показали и покажем дальше, Лев Толстой в своей работе пользовался противоречивостью деталей.

Все построение психологии героев у него основано на противоречии между причиной и поводом-предлогом. Психология состоит в подбирании оснований для уже принятых решений.

Этот метод осознавался Л. Н. Толстым.

Осознав его, он с ним вернулся назад – переделал начало произведения.

Толстому именно нужно было, чтобы человек улыбался, говоря про мрачное.

Толстовская работа тут и состояла в увеличении деформации обычного рассказа. Мнение наивного читателя К. Покровского тем и любопытно нам, что мы в нем видим ощутимость толстовского приема. Поддаться приему безотчетно помешало К. Покровскому знание первоначального текста. Художественная наивность исследователя заставляет его поэтому рассматривать толстовскую работу как толстовские ошибки.

Детали у Толстого часто обращенные, перевернутые. Эйхенбаум заметил в «Севастопольских рассказах» некоторую толстовскую нарочитость в том, что люди, считающие себя убитыми, – ранены, и люди, считающие себя ранеными, – убиты. Это один из приемов толстовской обращенности.

В этом отношении любопытна переработка Толстым одного куска из записок Перовского:

Весь кусок, как видите, почти повторен, но Лев Николаевич Толстой изменил вкус мяса. Он не мог сделать это на основании показаний Перовского, не мог он сделать это и на основании своих других материалов. О вкусе мяса, посыпанного порохом, вот что пишет Михайловский-Данилевский:

Редко удавалось фуражирам пригонять рогатый скот и овец, а потому войско принуждено было питаться конским падалищем, валявшимся по полям и в лагере. Всего более нуждались в соли, и вместо ее употребляли порох, но от такого соления происходили неутолимая жажда и поносы, заставившие отказаться от пороха. Масла и сала вовсе не было; клали в пищу сальные свечи, предварительно вынимая из них светильни (Михайловский-Данилевский. Т. 3. Ч. III. С. 156).

Доктор Роосс, на которого он ссылается, пишет следующее:

Соли не хватало часто, но в особенности теперь. Поэтому иногда вместо нее употреблялся порох. При варке порох разлагался на свои составные части, так что уголь и сера всплывали черными пятнами и их снимали, селитра же растворялась в похлебке. Посол селитрой бывает острым, едким, неприятным; от него развивается жажда и понос; вот почему пришлось приучаться обходиться совсем без соли. Масла никогда не было, вместо него пускали в ход сало, иногда даже сальные свечи.

…Даже прислуга короля в конце концов кормилась исключительно кониной. Навар от овечьего и коровьего мяса мы пили, как чай или кофе (Роосс Генрих. С Наполеоном в Россию. С. 173–174).

Таким образом, мы видим, что, по мнению свидетелей, чему легко поверить, конское мясо, посыпанное порохом, невкусно. Правда, Толстой руководился в последних частях своего романа показаниями Липранди. Липранди же нужно было доказать военные причины разгрома Наполеона, т. е. он был в числе установителей новой легенды, клонящейся к славе русского оружия. Поэтому Липранди доказывал, что у Наполеона в войсках голода не было, а так как было уже доказано, что наполеоновские войска ели в Москве конину, то Липранди приступил к реабилитации конины, не затронувши, однако, вопроса о вкусе галок и ворон, которых ели французы в Москве. Вот что пишет об этом современник войны 12‑го года Ф. Корбелецкий:

ОДА

Треть России ты прошедши,

Голод, наготу терпел,

И, провизию изведши,

Лошадей всех переел.

Вместо полевой дичины

Рад кусочку мертвечины,

Где на падаль попадал;

А в Москве был даже жалок,

Где грачей, ворон и галок,

Как голодный волк, глотал54.

Сочинитель, находясь у французов в плену при свите Наполеона с 30 августа по 27 сентября, т. е. до вшествия его в Москву и в бытность в оной, был вышеописанному очевидный свидетель. Еще до Москвы идучи, французы ели лошадиное мясо, и даже гвардия Наполеона не имела хлеба, а употребляла на походе пареную пшеницу и вассер-суп, т. е. суп, в котором на полведерный котел воды положено полфунта ржаной муки» (Корбелецкий Ф. Краткое повествование о вторжении французов в Москву. СПб., 1813. С. 9).

Об этом же говорит и Михайловский-Данилевский.

…Армейские солдаты добывали пропитание насилием, ходили по городу на охоту стрелять ворон и употребляли их в пищу; ели также лошадину и кошек (Михайловский-Данилевский. Описание Отечественной войны 1812 года. Ч. III. С. 137).

Тут интересно, как одно и то же историческое показание, в зависимости от установки историков, различным образом используется. Таким образом, карикатуристы издеваются над голодающими французами в Москве, а Липранди доказывает, что французы очень неплохо питались, но и Липранди может доказать только, что жеребенок, специально откормленный, довольно вкусен.

Не говоря о прежних сделанных мною кампаниях, во время Турецкой (1828 и 1829) войны мне неоднократно случалось отведывать конину, в особенности мясо жеребенка, и когда у которого-нибудь из казачьих начальников оно приготовлялось, многие спешили, как на праздник (Липранди И. П. Некоторые замечания о действительных причинах гибели наполеоновских полчищ в 1812 году. СПб., 1855. С. 15).

Таким образом, утверждение хорошего вкуса конского мяса, посыпанного порохом, остается целиком на ответственности Льва Николаевича Толстого.

Другой пример обращенности следующий:

…Проехав егерский полк, в рядах киевских гренадер, молодцеватых людей, занятых теми же мирными делами, князь Андрей недалеко от высокого, отличавшегося от других балагана полкового командира наехал на фронт взвода гренадер, перед которыми лежал обнаженный человек. Двое солдат держали его, а двое взмахивали гибкими прутьями и мерно ударяли по обнаженной спине. Наказываемый неестественно кричал. Толстый майор ходил перед фронтом и, не переставая и не обращая внимания на крик, говорил:

– Солдату позорно красть, солдат должен быть честен, благороден и храбр; а коли у своего брата украл, так в нем чести нет; это мерзавец. Еще, еще!

И все слышались гибкие удары и отчаянный, но притворный крик.

– Еще, еще, – приговаривал майор.

Молодой офицер, с выражением недоумения и страдания в лице, отошел от наказываемого, оглядываясь вопросительно на проезжавшего адъютанта (Т. I. С. 166).

Здесь любопытно, что наказываемый кричит притворно. У Толстого даже раненые стонут притворно; Толстой здесь настаивает. У него два раза определяется крик: один раз как неестественный, другой раз как притворный, причем молодой офицер, которого не наказывают, очевидно, страдает искренно.

В свое время Л. Н. так же описал сцену между Нехлюдовым и его слугой, на безобразность которой тогда же указал Писарев. Толстой сострадает здесь Нехлюдову, а не человеку, которого Нехлюдов побил. Там, конечно, сказалась классовая установка Толстого. Но в приведенном у нас примере установка Толстого и смогла выразиться так отчетливо потому, что она попадала на общий толстовский стилистический прием. Еще легче проследить прием у Толстого в описании пожара Москвы. Конечно, лучшими сценами в романе оказались те, где