Читать книгу - "После нас ничего не осталось - Даша Черничная"

class="p1">Я поворачиваюсь к Илье, чтобы столкнуться с напряженным и тяжелым взглядом. Он хочет что-то сказать, но никакие слова тут не помогут.

Что толку от этих гляделок, когда прошло столько лет и произошло столько событий?

Его взгляд давит, как рука, сжатая в кулак. В нем столько понимания, что мне становится тесно в собственной коже. Он смотрит так, будто пытается удержать меня на месте, не дать уйти в ту привычную броню, за которой я пряталась все эти годы.

Я не отвожу глаз. Мне важно, чтобы он видел: я не ломаюсь, не прошу жалости, не жду прощения. Но и не прячусь.

— Сонечка, тебе пора отдыхать, — говорит Илья и разрывает наш зрительный контакт.

Машет рукой, и к нам подходит Олег — один господь знает, откуда он вообще взялся и где был все это время.

— Здравствуйте, Тамара Валентиновна, — произносит ровно, и я киваю в ответ на приветствие.

— До завтра, дочка, — Илья поднимает Соню на руки, а она прижимается к нему.

Лазарев передает дочь в руки Олега, и они уходят.

— Поехали, — бросает Илья мне.

— Я сама доберусь до дома.

— Мне по пути, — парирует невозмутимо.

— Илья… — вздыхаю.

— Садись, Тамара. Ты знаешь, я не причиню тебе зла.

— Ты забыл добавить «больше», Илья, — напоминаю ему, с вызовом глядя в глаза.

Глава 34.

* Илья *

— Ты издеваешься? — Тамара выглядывает в свое окно и поворачивается ко мне. — Куда ты привез меня?

Место на первый взгляд непритязательное — небольшой и уютный ресторан, о котором знают только свои. Спокойное место с вкусной кухней.

Мне нужно было с Томой поговорить, и наша встреча оказалась удачным стечением обстоятельств.

— Ты обещал, что отвезешь меня домой, — звучит без претензии.

— Я не обещал тебе этого, — напоминаю. — Я лишь сказал тебе садиться в машину.

— Чего ты добиваешься, Илья? — спрашивает тихо.

— Я хочу есть. А ты?

— Ты все-таки издеваешься. — Она поворачивается ко мне всем корпусом: — Илья, ты не можешь вышвырнуть меня пинком под зад из своей жизни, а потом как ни в чем не бывало привезти на совместный ужин.

— Так ты голодная? — кладу пальцы на дверную ручку и открываю дверь. — Тут очень вкусные ребрышки.

Выхожу из машины, иду к пассажирской двери и дергаю ее на себя.

— Идем, — протягиваю ей руку. — Взамен обещаю рассказать тебе кое-что.

Она растягивает рот в улыбке. Так взрослый смотрит на несмышленого ребенка, который ни черта не знает об этой жизни.

— Илья, — делает паузу, добавляя напряжения ситуации, — нет ничего, чего бы я не знала о нашей истории.

Игнорируя мою руку, выходит из машины.

Тамара худая, как палка, на ней простая и даже дешевая одежда: синие джинсы, футболка, поверх нее джинсовка.

Ее волосы распущены, и, когда она проходит мимо меня, я подставляю пальцы, позволяя им запутаться в ее темных прядях, как в змеином клубке. Пропускаю тонкую прядь волос сквозь пальцы не сжимая, заставляя их беспрепятственно скользить так, чтобы их обладательница ничего не почувствовала.

От Томы не пахнет ничем, она как медицинский скальпель — идеально стерильна и неприкосновенна для простых смертных.

Мы проходим в ресторан. Нас усаживают за столик в самом углу и ставят ширму, частично отделяющую нас от других посетителей, которым до нас нет никакого дела — каждый сидит, погруженный лишь в своего собеседника.

Тамара снимает джинсовую куртку, подошедший официант забирает ее, и Тома улыбается ему вежливой, но между тем теплой улыбкой. Когда ее взгляд обращается ко мне, он меняется в мгновение, в долю секунды, даря мне вдоволь крошеного стекла. Наверняка мысленно желая, чтобы я подавился им.

Тома заказывает стейк, бокал вина. Отдав официанту меню, она складывает руки в замок и поднимает на меня глаза.

И я смотрю в них.

Это словно нырнуть в колодец, в котором нет дна, а стены утыканы острыми пиками.

В глазах Тамары раньше был свет. Доброта, вера в лучшее.

Сейчас в ее взгляде только сила.

И я чувствую в ответ волну гордости за женщину, которая больше мне не принадлежит.

За то, что она выстояла. Одна, без чьей-либо помощи.

Не сломалась, не возненавидела мир, не сгорбилась под ним — просто сняла с себя розовые очки.

В тишине и темноте ресторана она рассматривает меня так же открыто, как и я ее.

Я так и не узнал всей правды. Мои люди работают круглосуточно, привлекая силы, которые невозможно задействовать без последствий для меня. Но если это цена, которую мне нужно заплатить за правду, я заплачу ее вдвойне.

У меня много вопросов к Томе, но она ясно дала понять, что ответов на них я не получу. По крайней мере, не от нее.

Я добьюсь правды, чего бы мне это ни стоило. Но что я буду делать, если выяснится, что все рассказанное мне десять лет назад — ложь?

Как исправить то, что исправлению не подлежит?

Где-то в глубине души я хочу верить в то, что отец не обвел меня вокруг пальца, и пусть лучше Тамара будет лживой стервой, трахавшейся за моей спиной, чем женщиной, которую я так жестоко и бесчеловечно выкинул из своей жизни, не дав объясниться.

Винить ее легко.

Но моя вина, в случае иной реальности, непростительна, и нет ни одного закона мира, человеческого или животного, который бы меня оправдал.

Тамара поправляет прядь волос, упавшую ей на ресницы, отводит ее за ухо, открывая мне свое лицо. Я замечаю на ее запястье шрам.

Обычно он прикрыт ремешком часов, но сегодня Тома не ожидала беседы с кем-либо; знай она, что увидит меня, уверен, спрятала бы его.

Она замечает мой взгляд и убирает руку под стол.

— Как произошла авария?

Я обещал себе не задавать ей вопросов.

А еще я обещал ей быть вместе в горе и в радости — до самой гробовой доски.

Мы уже выснили, что я достаточно херово держу обещания, потому что самолично вложил в руки Томы эту самую гробовую доску и выставил на улицу

— Думаешь, раз собираешься накормить меня ужином, я поднесу тебе себя на блюдечке?

— Думаю, ты достаточно ненавидишь меня, чтобы это сделать, — говорю ей мягко, перестав контролировать собственный голос.

Нам приносят ужин, и я